– Но надо было остановить немцев, не так ли, отец?
– Пришел на подмогу деду мой отец.
– Ты же сам так говорил!

– Знаю, знаю. Разъяренным я был из-за того, что война вообще началась в мире.

Две фотографии деда Рентона мало отличались друг от друга. На одной он - дерзкий молодой мужик в военной форме, которая придает ему определенной солидности; кажется, он только собрался на поиски приключений со своими товарищами. На второй, на вид явно более старой, можно увидеть, что его лицо украшает широкая улыбка, совсем непохожая на ту лихую гримасу, как на первом снимке. Не то чтобы она была какая-то фальшивая, но было в ней что-то вымученное, какой-то не такой.

Бабушка вернулась в комнату как раз в тот момент, когда я смотрел на фотографии. Видимо, она услышала тогда что-то вроде голоса из прошлого, потому что подошла тихонько ко мне, обняла и прошептала:

– Он прошел сквозь бесовский ад, сынок.

Бабушка пахла духами, но какими-то старыми, будто она вымылась мылом, которым давно уже никто не пользуется. Когда в комнату входит отец, она просит:

– Будь осторожен сам и присмотрит за моим мальчиком, - это она его, отца, имеет в виду.

Как-то странно понимать, что она до сих пор воспринимает его как ребенка, ведь он уже не просто старый, он - древний, скоро уже пятьдесят!

– Давай, парень, такси уже приехало, - говорит он, немного смущенный из-за бабушкиной суеты, выглянув в окно на улицу.

Затем отец поворачивается к нам и целует старушку в лоб. Она берет меня за руку.

– Ты - лучший из них, сынок, лучший из всех, - шелестит она с неожиданной доверчивостью.

Это она говорит каждый раз, когда видит меня, с самого дня моего рождения.

Когда-то я кипятком ссал, когда слышал эти слова, но потом открыл для себя тот факт, что она говорит это всем своим внукам и даже соседской детворе! Но уверен: на этот раз она была откровенна и обращалась именно ко мне.

Лучший из них всех, ага.

Она убирает руку и отдает отцу сумочку, которую держала все это время.

– Здесь термос для вас, попьете в дороге, Дэвид. Смотри не потеряй, - шутливо грозит она.

– Мама, я же говорил, на этот раз буду расчетлив, - стыдливо отвечает он, будто снова стал мрачным, обиженным ребенком.

Он уже собирается уйти, но она останавливает его.

– Ой, чуть не забыли, - вспоминает она, идет к серванту, берет три маленькие стопки и наполняет их виски.

Отец закатывает глаза:

– Мама ...

Но она его не слышит. Бабушка поднимает стакан и предлагает нам присоединиться, хотя ненавистный для меня виски - это последняя вещь, которую мне хотелось попробовать в такой ранний час.

– За нас, наших близких и тех, кто нас уже оставил!
– Произносит тост бабушка.

Отец закидывает стакан одним глотком. Бабушка уже навеселе, от нее веет каким-то настоящим космосом, но я не заметил, чтобы она хотя бы немного пригубила. Мне приходится сделать пару нудных глотков, чтобы покончить с этой постыдным делом.

– Давай, сынок, ты - один из нас, Рентон!
– Подбадривает меня бабушка.

Отец кивает мне, и мы покидаем этот старый дом.

– Страшная женщина, - замечает он, однако в его голосе звучит тепло.

В то время как мы залезаем к огромное черное такси, у меня начинает бурчать в животе. Я машу старушке рукой, ее маленькая фигурка остается у дверей на еще темной улице, напоминая старую обезумевшую летучую мышь, которая всем своим нутром желает вернуться назад, в тепло.

Глазго. Это мы учимся писать без ошибок еще в младших классах: «Бабушка любит выпить стаканчик виски».

Еще не рассвело, а в понедельник, в четыре утра, в Уиджвилле уже не продохнуть, потому что все такси, громыхая и поскрипывая, стекаются в город. Здесь воняет, как в мусорном баке; какие гребаные гадкие отбросы блевали здесь всю минувшую ночь, что было очень легко заметить даже не чуткому носу.
– Господи Иисусе.

Какой-то парень помахал рукой, видимо, чтобы не так сильно воняло.