Двадцатого декабря приходит караван из Оренбурга.

Приезжают Харлова, фискалы-староверы с опечатанными сундуками с царской казной, Авдей с Рычковым, Максимов, несколько знакомых мне купцов. Одновременно, с медного завода привозят первые образцы ламп и примусов. Откладывать и затягивать встречу с торговыми людьми больше нельзя, объявляю общий сбор.

Пока я прихорашиваюсь перед встречей, происходит разговора с Татьяной.

– Прямо царский дворец – вздыхает девушка, помогая мне поправить корону на голове – Я в бальном зале трон видела. Необычный.

– Да, Ваня Почиталин расстарался. Заказал у плотников из красного дерева трон, а я повелел собрать сабли да шпаги от побитых войск Кара и Бибикова, вделать в спинку.

"Игра престолов" Мартина вдохновила меня на создание аналога "железного трона". Сегодня будет мой первый официальный прием. После которого запланирована ассамблея в стиле моего "деда" – Петра Великого. На нее приглашены все более-менее значимые персоны города, войск, нарождающейся администрации.

– А кто домом занимается? – не оставила от меня Харлова – Я слышала Максимова тут заправляла.

Машу в день приезда я успел отправить в госпиталь. Под предлогом вакцинации от оспы. Дескать все мои служащие должны получить прививку от оспы, вакцину для которой привез д-р Максимов. Пришлось долго объяснять про бактерии, ослабленную болезнь. Зато удалось заинтересовать идеей микроскопа. У Гюльденштедта были с собой нужные линзы – осталось только собрать их в прибор, увеличивающий изображение. Почти сто лет назад Левенгук уже сделал 500-кратный микроскоп, но почему-то никто так и не додумался использовать его в медицине.

– Двором занимается мажордом Жан – я внимательно посмотрел на Харлову, которая сегодня была одета очень скромно – черное, закрытое платье в пол, косынка. Лишь лихорадочный румянец на щеках и живые глаза говорили о пламени, что бушевал внутри девушки.

– Прости, Петр Федорович – Татьяна произнесла "мое" имя без насмешки – Я уже и не знаю о чем думать. Живу в постоянном страхе. Казаки на меня странно смотрят, с нами рядом ехал поп Сильвестр, так тот и вовсе нос воротил… Я падшая женщина!

– Не говори глупостей – я притянул к себе Харлову, обнял – Ты замечательная женщина. И будущая мать моего ребенка.

Я отстранился и положил руку на живот девушки. Срок еще был маленький и никаких перемен не было заметно.

– В июне – несмело улыбнулась Татьяна – Хорошо, что не в мае.

– Иначе всю жизнь маяться – согласился я – Доктор Максимов изобрел прививку от оспы. Прошу тебя… в твоем положении… никоим образом не поддерживать связи с гошпитальными. Они неколик время будут заразными.

Я во избежание женских склок решил подальше развести Машу и Татьяну. Не дай бог кто-то проговорится… Надо будет предупредить Жана, чтобы дворовые держали языки за зубами.

– Хорошо, как скажешь – Татьяна тяжело вздохнула – Максимовы – это немногие, с кем я общалась.

– А как разродишься и оправишься – решил я подсластить пилюлю – Устроим бал в твою честь. Обещаю.

– Хорошо – лицо девушки просветлело – Мы привезли еще тех епанчей, что ты называешь шинелями, а также мне пришла в голову мысль вышить имя Петр III на воздушном шаре.

– Лепше лик Богородицы – я погладил Харлову по щеке – А то аспиды надумали стрелять в шар, задрав дуло пушки…

– Говорят, Преосвященнейший Владыка Вениамин встречал тебя Казанской иконой Божьей Матери??

– Да, встречал. И також позволил взять ее в Москву.

Причем, митрополит Казанский сам выступил с этой инициативой. Вениамин хочет избежать крови. Думает, если во главе войска будет ехать святыня – все само как-то устроится.

– Значит, пойдешь дальше воевать? – вздохнула Харлова – Может остановишься? Ведь земель у тебя нынче больше чем в ином европейском государстве!

– Я то может и остановился бы – Катька да ее аристократия не позволят. Это же какой картель всей их братии – иметь на границах соседа, в коем крестьяне свободны, да при земле! А графьев, князей и прочей баронской сволочи нет и в помине.

– Грозен ты, Петр Федорович – послышался бой напольных часов – Пора тебе.

Читая в Царском Селе это письмо, Екатерина разгневалась.

– Старый хрыч, – наморщив нос, сказала она и стала золотым карандашиком подчеркивать некоторые, возмутившие ее строки. «Я запер свои ворота, сижу один, опасаюсь и себе несчастья», – она подчеркнула дважды и, кинув карандашик, воскликнула: