– Господин мой… – Джессика в нерешительности умолкла.

– Да?

«Не следует отговаривать его от попыток обезопасить для нас эту планету, – подумала она. – И я не имею права использовать на нем приемы Ордена».

– В какое время ты собираешься обедать?

«Она вовсе не это собиралась сказать, – подумал он. – Ах-х, моя Джессика, если бы мы вдруг очутились вдвоем где-нибудь вдалеке от этого ужасного места… вдвоем, без тревог и забот!»

– Я пообедаю с офицерами на поле, – сказал он. – Жди меня очень поздно. И… ах да, я пришлю за Полом машину с охраной. Я хочу, чтобы он поприсутствовал на нашем совещании по стратегическим вопросам.

Герцог прочистил горло, словно собираясь еще что-то сказать, потом, не произнеся ни слова, повернулся и зашагал к выходу, от которого опять доносился стук разгружаемых ящиков. Вновь прогудел его строгий и повелительный голос, таким тоном он всегда приказывал слугам:

– Леди Джессика одна в Большом зале. Немедленно присоединитесь к ней.

Хлопнула входная дверь.

Джессика обернулась, глянула на портрет отца Лето. Он принадлежал кисти знаменитого художника Албе, написавшего старого герцога еще молодым. Он был изображен в костюме матадора – через левую руку переброшен красный плащ с капюшоном. Лицо казалось молодым, едва ли старше лица нынешнего Лето, – те же ястребиные черты, тот же взгляд серых глаз. Стиснув кулаки, она негодуя смотрела на портрет.

– Проклятый! Проклятый! Проклятый! – прошептала она.

– Что угодно приказать, госпожа?

Прозвенел тонкий женский голос.

Джессика резко повернулась, перед ней стояла узловатая женщина в бесформенном, похожем на мешок, коричневом одеянии. Женщина эта была столь же морщиниста и суха, как и все в той толпе, что приветствовала их утром по дороге от посадочного поля. Все местные жители, которых Джессика видела на этой планете, казались иссушенными, как чернослив, и истощенными голодом. Но Лето говорил, что они сильны и жизнестойки. И, конечно, глаза… глубочайшая темная синева без белков… таинственные, прячущие все глаза. Джессика заставила себя не вглядываться в лицо.

Женщина отвесила короткий поклон и сказала:

– Меня зовут Шадут Мейпс, благородная. Каковы будут ваши приказы?

– Можешь обращаться ко мне «миледи», – ответила Джессика, – я не благородная по рождению. Я – обязанная, наложница герцога Лето.

Вновь то ли поклон, то ли кивок, и женщина лукаво глянула снизу вверх на Джессику:

– Значит, есть и жена?

– Нет, и не было никогда. Для герцога я единственная подруга и мать его наследника.

Говоря эти слова, Джессика внутренне усмехнулась над гордостью, крывшейся за такими речами. «Что там говорил Блаженный Августин? – спросила она себя. – «Ум командует телом, и оно повинуется. Ум приказывает себе – и сталкивается с неповиновением». Да… теперь я сталкиваюсь все с большим сопротивлением. Сама бы я спокойно отступила».

Странный крик донесся с дороги около дома. Слова повторялись: «Су-су-суук! Су-су-суук!» Потом: «Икхут-эй!» И снова: «Су-су-суук!»

– Что это? – спросила Джессика. – Я слышала этот крик несколько раз утром, когда мы ехали по улице.

– Просто продавец воды, миледи. Вам они ни к чему. Цистерна в доме вмещает пятьдесят тысяч литров воды, и ее всегда держат полной. – Она опустила взгляд. – Знаете ли, миледи, в вашем доме можно не надевать конденскостюм и остаться в живых.

Джессика колебалась, не решаясь немедленно повыспросить все нужное у женщины из Вольного народа. Но необходимость приводить дом в порядок была важнее. И все же ей стало несколько не по себе от мысли, что основной мерой благосостояния здесь является вода.

– Муж мой сказал мне, что твой титул – Шадут, – заметила Джессика, – я узнала это слово. Оно очень древнее.

– Значит, вы знаете и древние языки? – спросила Мейпс, с непонятным вниманием дожидаясь ответа.

– Языки – первая ступень в знаниях Бинэ Гессерит, – сказала Джессика. – Мне известны и ботани-джиб, и чакобса, и все охотничьи языки.

Мейпс кивнула:

– Легенда говорит то же самое.

Джессика удивилась сама себе: «Зачем я говорю эту чепуху? Впрочем, Бинэ Гессерит следуют обстоятельствам, и пути наши извилисты».

– Я знаю и Темные Следы, и путь Великой Матери, – сказала Джессика. На лице Мейпс, в ее жестах она читала теперь явные знаки. – Мисенес преджья, – сказала она на чакобсском, – андрал т'ре перал! Трада сик бускакри мисекес перакери.

Мейпс отступила назад, словно собираясь бежать.

– Я знаю многое, – говорила Джессика, – я знаю, что ты рожала детей, что ты теряла любимых, что пряталась в страхе, что вершила насилие и что насилие это не последнее в твоей жизни. Я знаю многое.

Тихим голосом Мейпс сказала:

– Я не хотела обидеть вас, миледи.

– Если заводишь речь о легендах и ждешь ответа, – сказала Джессика, – бойся того, что можешь услышать. Я знаю, что ты явилась сюда, готовая к насилию с оружием на теле.

– Миледи, я…

– Возможно, хотя и едва ли, что ты сумеешь выпустить кровь из моего тела, – проговорила Джессика, – но если тебе это удастся, ты сама навлечешь на себя беды, куда более горькие, чем в любом страшном сне. Ты знаешь, есть вещи страшнее смерти… даже для целого народа.