А еще это вызывало зависть у некоторых коллег по работе. Труд в ямах был суровым и бесконечным, что укрепляло тела, но озлобляло умы. Обычно эту злобу приберегали для смотрителей, которые усмиряли даже малейший намек на возмущение при помощи хлыста или болевой дубинки, не переставая при этом проповедовать о чистоте тяжкой работы и омовении честным потом во имя Императора. Когда предоставлялась возможность направить эту бессильную ярость не на неприкасаемых блюстителей воли Императора и его военной машины, ею пользовались. Давящее чувство безнадежности выплескивали куда могли, перенося свое страдание на других.

Кристо доводилось слышать угрозы шепотом и ловить ожесточенные взгляды, направленные в свою сторону. Он не верил, что они перейдут к делу. Поначалу. Рабочая яма была плотно, как птицефабрика, набита человеческими телами, дружно покачивающимися, будто метроном. Рабочих было так много, что держать под присмотром весь трудовой состав не представлялось возможным, однако никто не поднял бы руку на другого из опасения быть наказанным. По крайней мере, в рабочих ямах.

Впрочем, к главной яме примыкали промежуточные помещения, и там было менее многолюдно. Несколько рефекториев давали возможность принять пищу, а помывочный блок также служил камерой обеззараживания.

Там на него и напали, сверкая зазубренными металлическими заточками в тусклом свете умывальной. Трое мужчин, ни одного из которых Кристо не знал по имени, хотя и со вполне знакомыми лицами. Стычка вышла короткой и жестокой. Голый и покрытый коркой грубого порошка, служившего чистящим средством, он перебил их всех. Кристо был не из маленьких. Он обладал габаритами и мускулатурой, которые нападавшим не удалось компенсировать численным перевесом. Все произошло быстро и почти бесшумно. Кристо получил с полдюжины порезов, из которых в зернистые серые стоки, с клокотанием уходившие в сливную шахту, текла красная кровь. Один из троих нападавших заработал перелом шеи, второму вошла внутрь черепа вонзившаяся под подбородок заточка, а у третьего глаза были выдавлены так, что сквозь сильно развороченные глазницы можно было увидеть содержимое головы.

Кристо быстро оделся, отдраил моечную кабинку и по одному перетаскал тела к печи. Единственными свидетелями содеянного были тупо глядящие безразличные сервиторы.

Он никогда не говорил о случившемся, поскольку это означало навлечь на себя самую строгую кару. Людей никто не хватился. Их пропажу, если ее вообще заметили, списали на высокую убыль кадров в рабочей яме. Наказанием за убийство являлась лоботомия, а Кристо не хотелось оказаться среди полуживых автоматонов, на глазах которых он сжигал три трупа. Одно дело убивать во имя Императора, но совсем другое — убивать тех, кто обязался исполнять для Него священную службу.

Обо всем этом Кристо думал, выжидая под карнизом. У него на поясе был пристегнут нож, а в кулаке он сжимал пригоршню стреляных гильз и знал, что ему придется убивать снова. Он стоял в тени Ломаной Дуги. Старый мост между ульями железоделов и торговым районом под названием Фэллохоуп знавал и лучшие времена. Обветшалый и годный только под снос, он выгибался, будто сломанный человеческий позвоночник. Через две трети своей протяженности он кончался обрывом, уходившим в глубокий овраг, где до сих пор лежали массивные куски феррокрита и перекрученная металлическая арматура, оставшиеся после обвала.

Выйдя из–под прикрытия моста, Кристо начал спускаться в овраг, направляясь к кольцу далеких огней. Приблизившись, он разглядел дюжину горящих бочек, составленных неплотным кругом. Вокруг очерченной пламенем границы собиралась толпа хохочущих и улюлюкающих фигур, одетых в грубую кожу и украденные из факторума комбинезоны.

Толпа была взбудоражена до исступления, накачана наркотиками и дешевым самогоном. Большинство было при оружии. Кристо видел дубинки, костыли с грузовой железной дороги, клинки. Впрочем, никаких пушек. Толпа перемещалась, толкаясь, пихаясь и перелаиваясь, и при этом в ней возникали просветы. Каждый раз удавалось мельком увидеть, что находилось дальше, внутри круга. Двое женщин из городских гладиаторов, в коже и боевой раскраске, руки обмотаны бинтами для лучшего хвата. Одна, с торчащими вверх шипами огненно-рыжих волос, держала кусок разорванной цепи. Другая пригибалась за крышкой от бочки, используя ее в качестве импровизированного щита. С одной стороны ее голова была выбрита, а с другой отрощенные волосы фиолетовой волной закрывали половину лица. Обе уже получили рассечения, но у обладательницы цепи была сильнее жажда убийства. Она вскинула руку, чтобы нанести противнице удар, и Кристо смог как следует ее разглядеть.

Тогда–то он и перешел на бег.

— И перестань меня так называть, — произнесла Моргравия, натянув штаны и начав застегивать пуговицы на блузе. — Я не твоя мать.

Хел дергано изобразила поклон. Это выглядело чрезвычайно странно, и Моргравия слегка покачала головой.

— Тебя потрепало так же, как меня, — пробормотала она.

— Ты выглядишь усталой, Ма… моя госпожа.

«С этим сложно поспорить», — подумалось Моргравии. Алая блуза, темно-коричневые штаны — по крайней мере, так не будет видно некоторых из внешне заметных шрамов.

— У меня такое ощущение, будто кто–то завел внутри моего тела цепной клинок. Я не просто устала. Я синею от боли.

— Я выходила в город-улей, — сообщила Хел, с готовностью меняя тему. Небольшой рост и худощавое телосложение вкупе с курьезно простодушной манерой держаться никак не вязались с ее смертоносностью. Именно это и делало ее такой опасной, напомнила себе Моргравия. Хел закинула один из своих мечей за плечо, убрав его в тонкие ножны, пристегнутые к спине. Она проделала это быстро и плавно, с грациозностью тренированного убийцы.