Шрифт:
Безусловно, коммунистическая идеология глубоко параноидальна, и даже те, кто только лицемерил, нисколько в нее не веря (а таковы, я думаю, были партийные вожди 60-х — 70-х годов), неизбежно приобретали несколько параноидальный стереотип мышления. Неважно, что большинство из них, потонувши в рутине ежедневных забот, вряд ли вспоминало философские основы марксизма-ленинизма, — на то существовали «идеологи», чтобы их помнить. «Практикам» достаточно было, полагаясь на выработанные рефлексы, просто следовать логике борьбы, знаменитому ленинскому принципу «кто кого».
К тому же, как свойственно людям недалеким, да еще и мало знающим западную жизнь, они приписывали противнику свои методы и намерения, свою мораль, отвечая на воображаемые «происки» — реальными, а на «клевету» клеветой. И, словно боксер, дерущийся с собственной тенью, никак не могли победить. Понимали ли они нелепость ситуации? И да, и нет. Как и у всех советских людей, у них была удивительная способность говорить одно, думать другое, а делать третье. Нисколько, видимо, не страдая от такого расщепления личности, они могли одновременно и верить, и не верить в свою идеологию, и любить, и ненавидеть систему, которая, с одной стороны, порабощала их, с другой же — наделяла почти сверхчеловеческой властью.
Андропов, надо полагать, исключения не составлял. Говорят, он не любил идеологию и уж точно — «идеологов». Неудивительно: они ведь мешали ему работать, ограничивали в действиях или, наоборот, создавали лишние проблемы. Кто же любит надзирателей? Это, однако, вовсе не означает, что он сознательно отвергал идеологию или понимал ее абсурдность. Скорее, как и большинство своих коллег, сталкиваясь с несоответствиями идеологии и реальной жизни, он был склонен приписывать эти несоответствия проискам врагов, а разрешать их — происками «друзей». Так было удобнее. Тем более, что и «враги», и «друзья» всегда находились — если хорошо поискать… А какой еще выход мог быть у человека, для которого вера в непогрешимость идеологии была обязательна? Или идея совершенна, но ее осуществление саботируется врагами; или она несовершенна, и тогда ты сам становишься врагом.
Логика железная, вроде той, что вращала чекистскую «мельницу» под Хабаровском.
Появление нашего движения представляло для политбюро не только практическую проблему, но и теоретическую головоломку. Хорошо было Ленину он имел дело с реальным «классовым врагом». Даже у Сталина еще кое-как сходились концы с концами: по крайней мере, его «враги» родились до революции и сформировались «в условиях буржуазного общества», а значит, могли сохранить в своем сознании «пережитки капитализма». Но как объяснить появление «врага» в бесклассовом социалистическом рае? Ведь большинство из нас родилось и выросло уже в условиях, созданных по их же рецептам. Мы были, говоря образно (а иногда и фактически), их же дети.
Неудивительно, что режим с такой радостью ухватился за «психиатрический» тезис Хрущева, хотя даже Суслову пришлось бы изрядно попотеть, придумывая идеологическое обоснование неизбежности роста безумия при социализме — ни Маркс, ни Ленин такого не предвидели. Но и эта лазейка прикрылась благодаря мощной общественной кампании против карательной психиатрии. Оставалось только одно — приписать все проискам империализма. Не мог же режим допустить, что человек сам в состоянии понять абсурдность советской системы. Отсюда монотонное повторение в каждом документе, нас касающемся, формулы о происках «спецслужб» и «идеологических центров» противника, якобы нами руководивших. Отсюда же и более развернутое «классовое» определение, данное политбюро в посланиях «братским партиям» 1975–1977 гг., из которого вытекает, что раз «эксплуататорские классы» в СССР «ликвидированы», то:
…появление ничтожной кучки контрреволюционеров, порвавших с самыми устоями нашего строя, вставших на путь борьбы против него и, как правило, связанных с империалистическими кругами, отнюдь не является закономерным продуктом внутреннего развития в Советском Союзе. (…) Пережитки капитализма в сознании некоторых лиц систематически подогреваются и поощряются извне, со стороны империалистических пропагандистских центров. Что же касается разведывательных и иных подрывных органов буржуазных государств, а также связанных с ними эмигрантских организации, то они стараются использовать отсталые настроения отдельных людей в своих, враждебных социализму интересах. И, как должно быть понятно коммунистам, это неизбежно до тех пор, пока существуют на мировой арене две противостоящие друг другу системы — социалистическая и капиталистическая, пока главным содержанием мирового развития остается классовая борьба между ними.
Такова были идеологическая установка, в рамках которой КГБ надлежало действовать. Но легко было идеологам в политбюро придумывать «классовые» объяснения, пригодные для употребления вплоть до конца истории, — не им предстояло осуществлять вытекающую из таких объяснений политику. Не им и отдуваться, коли такая политика не принесет результатов. От Андропова же требовалось эти мифические «центры» обнаруживать, а их происки обезвреживать, отлично при этом понимая, что никаких таких «центров» не существует в природе. Задача головоломная, особенно в периоды «детанта», когда западные правительства из кожи лезли вон, чтобы продемонстрировать советским вождям свое дружелюбие. И что же ему оставалось делать, кроме как изобрести хоть один «подрывной центр»?
Так появился в нашей жизни пресловутый НТС — Народно-трудовой союз российских солидаристов, связь с которым КГБ пыталось всеми правдами и неправдами «пришить» буквально каждому. Изъятие на обыске даже самой невинной книги, изданной «Посевом», могло оказаться достаточным для такого обвинения. По крайней мере, этот факт непременно был бы размазан в печати, как если бы только из-за того вас и посадили. И как было от этого отвертеться, если почти до середины 70-х других русских издательств на Западе практически не существовало? Рукопись, переданная за границу даже через случайного туриста, непременно попадала в НТС.