Степан внимательно посмотрел на нее, но промолчал.

В тот день, когда пассажир с московского скорого - мягкая шляпа, мягкое улыбчивое лицо, долгополый светлый плащ-пылевик и серые перчатки тонкой кожи на костлявых руках - заявился к ним в дом и Ната тотчас принялась собирать чемодан, Марат сидел на диване и мастерил бумажного голубя.

Наконец Ната щелкнула замками чемодана и со вздохом выпрямилась, не глядя на мужа.

– Садись, - велел он, не отрываясь от дела, - я тебе пока развода не давал.

Из-под мягкой улыбчивой маски молчаливого незнакомца вдруг поперли кости и желваки. Ната сжалась, схватилась за чемодан.

– Иди-ка сюда, шляпа, - поманил приезжего Степан, и когда тот, сжав кулаки, шагнул к дивану, ловко схватил его правой рукой за нос. Спрыгнул на пол и, не выпуская вражьего носа, из которого уже вовсю хлестала кровь, ползком-прыжком дотащил мычащего, невольно опустившегося на четвереньки гостя до двери.
– Жаль, ноги у меня нет, чтоб тебя чин чинарем проводить. Дверь видишь?

Гость замычал.

Левым указательным пальцем Степан, сжав губы, с маху пробил дверную доску насквозь. И только после этого отпустил окровавленный нос.

– Назад вернешься только через эту дырку, - сказал Степан.
– Но сперва постучись, чтоб я успел дверь на ключ запереть.

Стеная и всхлипывая, мотая головой из стороны в сторону, незнакомец выполз за дверь, которая тотчас захлопнулась за ним, стукнув гостя по пяткам с такой силой, что он вылетел на крыльцо и скатился по ступенькам во двор.

– Думаю, после такого "до свиданья" он больше не скажет "здрасьте", сказал Степан.
– Налей, что ли, а то даже устал.

Ната бегом принесла ему стакан самогонки и со страхом уставилась на Степино бесстрастное лицо. Пожав плечами, он выпил, выдохнул и взревел басищем:

Я был батарейный разведчик,

А он писаришка штабной.

Я был за Россию ответчик,

А он спал с моейной женой!

Пожевав горбушку, сказал:

– Выкинь из головы этого писаришку. Ты у меня как мышь за щекой. И учти, я бью всего два раза: второй - по крышке гроба.

В голосе его было столько убедительности, что ее хватило бы гробов на пять. А может, и на десять.

Вечерами она вывозила его к реке на прогулку в детской коляске, кое-как приспособленной для взрослого человека без ног. "Мотор бы какой - хоть на пердячем паре, - ворчал Марат.
– А то катаюсь, как будто я какой-нибудь рикша богатый".

На берегу он замолкал и смотрел на реку, облака, деревья и небо с таким выражением на лице, что Ната от страха не выдерживала и говорила:

– Это река, Степа.

– Ну!
– восторженно откликался муж.

– А это небо...

– Ну и ну! А звезды когда - так и вообще!

В голосе его звучало такое восхищение, словно он только что обрел зрение после долгих лет полной слепоты.

Однажды по пьянке она забыла его на берегу, а когда утром прибежала похмельная виниться, Степан сказал:

– Рассвет был, Натка, - ну и ну! Это - это! А вообще давай своих детей заводить.

– Не будет у меня детей, Степа, - ответила жена.
– Никогда.

– У тебя не будет - значит, будут у нас.

И они, осилив и перекричав все комитеты и комиссии, усыновили двоих детдомовских мальчишек, ровесников Вовку-первого и Вовку-второго.

Детьми, однако, Степан вовсе и не занимался. Понаблюдав за тем, как он учит парнишек мастерить проволочных зверей с пружинкой, способных хватануть кого-нибудь алюминиевыми зубами за задницу, и бумажных голубей с секретом, которые почему-то даже в безветренную погоду могли парить в воздухе по два-три часа, Буяниха проворчала:

– Ты своим детям не отец, а самый настоящий римский папа!

– Брысь, исчадие чада!
– не поднимая головы, откликнулся Степан.
– Вовка, привяжи ей к хвосту крысу!

Полистав школьные учебники сыновей, с отвращением отбросил книжки в сторону.

– Флора, фауна, родные просторы... У нас вместо всего этого - квадратные метры да огород с кротами и родиной-смородиной.

– Флора - это растительный мир, - важно пояснил Вовка-первый.
– А фауна животный.

– Тебе мать дала денег на парикмахерскую, а ты их на мороженое спустил. Вот заведется в твоей флоре фауна - дустом буду выводить! Где твой укол совести? И твой!