– А получатся ли на фотографии маленькие груди?

Фотограф кивнул.

– И пушок.

Сделав фотографии и запустив машину для изготовления восковой формы, он помог ей одеться и учтиво проводил в кресло, к которому подкатил столик с напитками.

– Все, что вы видите вокруг, - Город Палачей, Жунгли и прочее, создано моими предками.
– Он раскурил сигару, мельком глянув в окно: солнце начинало садиться.
– Один из местных врачей - его звали доктор Жерех сказал однажды, что сахара, выжатого из печени местных жителей, не хватит на один стакан чая. Дело в том, что в печени человека, испытавшего перед смертью шок, содержание глюкозы падает до нуля. А здесь столько глюкозы даже у живых. Зато фосфорнокислой соли в их моче хватило бы на всех сумасшедших и гениев Российской империи. Про эту соль Чезаре Ломброзо, кажется, придумал. Ее избыток в моче свидетельствовал о гениальности помочившегося.

Линда Мора вежливо кивнула.

– Я должен рассказать вам еще две истории. Выпейте этого. Мне кажется, вы взрослеете поминутно.

– Инна Львовна, про которую я уже рассказывала, говорила мне то же самое, - ответила Линда Мора.
– Поэтому, говорила она, тебе нужно держаться подальше от умных людей, потому что от разговоров с ними портится кожа и стареет сердце. У вас глаза голубые-преголубые, как у слепого кота. Извините.
– Она отпила из бокала.
– Вы хотите рассказать, почему стали таким...

Оба посмотрели на инвалидную коляску.

– Я вынужден рассказать это, - с печалью в голосе произнес Петром Иванович.
– Иначе следующий за ним рассказ будет лишь сотрясением воздуха. Видите ли, нашего отца, - а у него было много жен и детей, - не любили, многие желали ему зла, и как только такая возможность предоставилась, его оклеветали, арестовали и увезли. А потом взялись за нас.

Нас не били и не толкали - мы сами пошли к выходу. За нами шли молчаливые мужчины с бесстрастными лицами. Наши соседи.

До сих пор никто не понимал, чего они ждали. Отца забрали еще в январе 1953-го, но тогда в Городе Палачей и вокруг него оставалась какая-то власть. Мы почти не ощущали ее присутствия, да и какая власть, будь она хоть до зубов вооружена, злобна и внимательна, могла заменить Великого Боха с его лилипутами и невидимыми псами, со Спящей Царевной в подземелье, Африкой и колоколом на башне, - но тогда никто нас и пальцем не тронул. Посматривали, поглядывали - да, недобро поглядывали, но, казалось нам, да что нам - даже Гаване, нашей сестре-матери, казалось, что это еще ничего не означало. Молча смотрели на нас. Впрочем, некоторые из наших, не выдержав этого молчания и этих взглядов, бежали из города, и Гавана предупредила всех своих, чтобы поменьше об этом болтали. Исчезли люди - и исчезли. Как потом выяснилось, они ушли навсегда. Никто из них не вернулся в город и никогда не давал знать о себе - ни письмом, ни телефонным звонком, ни просто весточкой через каких-нибудь знакомых. Многие сменили фамилии.

И только в начале марта, когда на город опустились серые сумерки, они пришли за нами, и никому из нас не удалось спрятаться в подземельях Города Палачей, где отыскать беглеца невозможно. Эти люди были наготове. Никто не видел, чтобы они бежали через мост, поднимались на холм, никто не слышал грохота их сапог на лестницах и в коридорах, - они возникали в дверях привидениями и сразу хватали детей, только детей, и если женщины пытались им помешать, их просто били, глушили кулаками, отшвыривали ногами, а когда беременная мать Ксаверия бросилась на пришельцев с кухонным ножом, старик Нестеров, поймав ее за волосы, высоко вздернул припухшее тельце левой рукой, а правой, в которой был нож в форме серпа, с хрустом взрезал ее от лобка до подбородка и бросил в цинковую ванну с замоченным бельем. От нее ужасно запахло, и она все пыталась, но никак не могла открыть глаза, маленькие веки дрожали, как крылышки умирающей бабочки, но не подымались. Ксаверия толкнули к двери, и он побежал по коридору не оглядываясь, скатился по лестнице во двор и только здесь остановился, по-прежнему держа руки за головой и не оборачиваясь, боясь шумно дышать и открывать глаза. Малышей привела Гавана. Остальные пришли сами. Ждали только лилипутов. Наконец их вывели - впереди совершенно слепой старик Лупаев, за ним трое сыновей и внук, связанные одной веревкой - у каждого петля на шее. Остальным, похоже, все же удалось спрятаться. За ними, оступаясь в рыхлом снегу, бежала старуха Ли Кали. Она встала рядом со мной и взяла меня за руку. Никто не возражал. Все молчали, и молча же, по знаку старшего Нестерова, двинулись к мосту - тогда это была еще понтонная переправа, дрожавшая под натиском весенней воды. Нас вывели на площадь и сразу завернули налево - в проулок, круто спускавшийся к реке и уже освещенный двумя фонарями. На берегу реки стояли мужчины с кольями и ружьями, сзади шла толпа - сколько их было?
– весь город, подумали мы. Наши соседи.

Они вдруг остановились.

Да, похоже, весь городок, от мала до велика. Старики, дюжие мужчины, женщины и много детей. Очень много детей. Когда Великий Бох возвращался из плавания на пароходе "Хайдарабад" - а это случалось не реже раза в месяц, эти дети бросались в Африку, чтобы помыть ему ноги, и страшно завидовали его сыновьям и дочерям, которые занимали места ближе всех к широкому тазу с горячей водой, к могучим волосатым ногам отца. К детям присоединялись девочки и даже женщины - каждой хотелось хотя бы коснуться ног Великого Боха, сидевшего в деревянном кресле с закрытыми от усталости и блаженства глазами. А потом еще они спорили, кто лучше намылил ему ноги, кто помассировал икры, кто приберег для такого случая какое-то особенное мыло на змеином жиру, снимающем усталость и придающем мужчине необыкновенную силу.

Теперь они стояли в толпе, шагах в десяти от них. Дети и женщины Боха сгрудились на подмерзшем снегу, держась подальше от лилипутов, которые стояли друг другу в затылок, даже когда с них сняли веревки.

Темнело, но ничего не происходило. Чего они ждали?

"Обувь!
– наконец крикнул кто-то.
– Пусть разуются! Все! И она тоже, раз пришла!"

Мы стали торопливо разуваться. Гавана оперлась рукой о плечо Ксаверия, который так и стоял с закрытыми глазами, и быстро скинула туфли. Потом силой усадила его на снег и сняла с Ксаверия незашнурованные ботинки. Лилипуты безучастно наблюдали за нашим копошением: они-то из дома вышли босыми.

"На кровь надо звать!
– громко сказал Бисмарк-старший.
– У кого ружье - пальните кому-нибудь - ну там в ногу, что ли..."

"Не стрелять!
– приказал Нестеров.
– Вы там где застряли? Тащите же!"

Его сыновья втащили в раздавшуюся толпу бычка из лилипутова хлева, умело повалили его на бок и в несколько взмахов - по горлу и брюху распороли животину, из-под которой во все стороны стало расползаться черное пахучее пятно. "Кровь, - шепнул я.
– Зачем кровь, тетя Ли?" Старуха промолчала, только переглянулась с Гаваной.