— Что ты наделал?! — завизжала она.

Бросилась к Роткиру. Ноги не слушались, одна зацепилась за другую. Упав на колени, принцесса поползла. Когда ладони коснулись рубашки Роткира, Ирабиль застонала.

Не может быть. Не бывает такого!

Мысли о Кастилосе ушли, растворились в более страшном открытии, чем безумный вампир: Роткир мертв. Этот назойливый веселый парень, бесстрашный и бесстыдный, никогда больше не будет шутить и смеяться, не улыбнется, не рассердится. Он — мертв.

Ирабиль выдернула нож из-под ребра. Положила окровавленное лезвие на запястье, но не успела сделать разрез. Вспомнила, что не может остановить сердца, что она — лишь жалкий, бессильный человечишка.

— За что?! — простонала она. — Прошу тебя, Река, один только раз, дай мне силы вернуть его!

Река молчала. Река молчала всегда. Канули в веках те времена, когда она, говорят, отвечала перворожденным.

Нет. Не будет никакой силы, не будет чуда. Река не делает подарков, она принимает жертвы и отвечает на них, лишь на них. Но какую жертву могла предложить Ирабиль?

— Я не буду больше, — по-детски прошептала она, сквозь слезы глядя на бледное лицо Роткира. — Никогда не буду перечить. Клянусь! Пусть я буду осколком стеклышка, безделушкой, в которую все верят. Пусть со мной носятся, сколько угодно, пусть бьются за меня, а сама я — шагу не ступлю. Я согласна, что больше я — никто. Ну нет у меня лучшей жертвы. Ты ведь знаешь, что мне это — хуже смерти!

Река молчала. Должно быть, и не слышала сбивчивого лопотания принцессы. Зато с кое-кем другим Река заговорила впервые в жизни.

Роткир моргнул.

Ирабиль поспешила отереть слезы, чтобы убедиться: глаза её не обманывают.

Роткир моргнул ещё раз. Ладонь скользнула по рубашке, нащупала окровавленную прореху.

— Жив! — выдохнула Ирабиль.

Роткир поднялся рывком. Он все так же держал руку на груди, будто прислушиваясь.

— Сердце не бьется, — сказал он.

— Пожалуйста, — буркнул Кастилос. — Если нож больше не нужен — брось сюда, сниму шкуру с козленка.

Роткир его будто и не слышал. Приоткрыв рот, он повернулся к принцессе. Кончики клыков, выглядывали из-под его верхней губы.

— Что со мной? — прошептал Роткир.

«Река приняла мою клятву, — хотела ответить Ирабиль. — Теперь я — ничто, но ты будешь жить».

— Ты вампир, поздравляю, — ответил вместо нее Кастилос. — Запусти сердце как можно скорее, но помни, кто ты есть. Ливирро — твой отец. Твоя мать была человеком. Поэтому ты получился таким странным, всегда ходил по грани между тем и этим. Но сейчас не время ходить по грани. Мне не нужны люди, которым я не могу доверять. Быть может, как вампир, ты будешь ответственнее. Тебе не так сильно будет хотеться спать. А теперь — передай, пожалуйста, нож.

Никто, кроме Кастилоса, не стал есть.

Никто, кроме Кастилоса, не смог уснуть этой ночью.

Ирабиль не хотела представлять, о чем думает, глядя в звездное небо, Роткир, так непривычно молчаливый.

Сама она думала о себе. О том, как легко дала клятву, как легко растоптала всё, что в ней оставалось своего, согласилась стать красивой безделушкой. Ради Левмира она не приносила таких жертв. Когда он пытался её уберечь, спрятать, защитить, она рвалась вперед, несмотря ни на что. Да, пусть тогда все было иначе, но… Она не принесла такой жертвы. Но принесла её ради Роткира.

Почему?

Почему?!

Почему?..

Сагда тыкала сухим пером в лежащий на столе чистый лист бумаги. Кончик пера оставлял крохотные вмятинки, и девочке нравилось думать, что с обратной стороны лист как будто бы мурашками покрылся. Как кожа, когда холодно или страшно. Перепуганный лист. Замерзший лист. Дрожит и плачет. Сагда улыбнулась этой глупой детской фантазии и отложила перо. Хватит, она уже достаточно взрослая, пора перестать заниматься ерундой. Вот Унтиди — та ещё ребенок. Она без задней мысли, высунув язык от усердия, что-то вычерчивает на своем листе карандашом. Как всегда, получатся непонятные каракули, которые из сострадания к художнице можно будет назвать узорами. Но вечером Унтиди соберет вокруг себя целую толпу — не только детей, но и взрослых — и, глядя на каракули, расскажет новую сказку.

Сагда заставила себя улыбнуться. Она часто заставляла себя улыбаться, не задумываясь, что на такой поступок способны не все даже взрослые, не говоря о детях. Сагда помнила день, когда они познакомились. Это был первый, страшный год правления его величества Эрлота. Она, Сагда, коротала время в бараке, строя башенку из камней, а Унтиди — совсем ещё кроха — плакала над ворохом измятых листов. «Сказки», которые подарили им, детям из старательского поселка, какой-то Левмир и какая-то И. Сагда до сих пор не могла взять в толк, как может быть такое имя, из одного лишь звука. Это ведь жутко неудобно! Не поймешь, когда тебя зовут, а когда про что другое говорят.