— Не слышу. — Ворон поднес к уху согнутую ладонь. — Ты убийца?

И Зяблик обреченно выдохнул:

— Нет…

Ворон вздохнул, опустил голову, и у Зяблика создалось обманчивое впечатление, будто тот ему сочувствует.

— Видишь, в чем дело, — тихо произнес Ворон. — Я отвечаю за порядок на этом корабле. С меня за всё спросят. За жизнь каждого из вас — особенно. Убийца имеет право на нож, потому что знает, что делает. Убийца не позволит смерти нарушить уклад. Убийца не убьет без нужды. А ребенок, завладевший ножом, может сделать с ним какую-нибудь глупость и доставить всем нам неприятности. Доставить неприятности мне. Ты хочешь доставить мне неприятности?

Шершавая широкая ладонь протянулась к Зяблику, будто предоставляя тому выбор. Будто не могла одним движением убить Зяблика. И Зяблик понял, что выбора у него нет. Опустив взгляд, он протянул нож рукоятью вперед. Миг спустя лезвие выскользнуло из пальцев.

— Умный ребенок, — кивнул Ворон и встал. Нож коротко сверкнул, крутнулся в его ладони и исчез в складках черного одеяния убийцы. — Ложись спать. Завтра трудный день. Я присмотрю за тобой.

Шагал Ворон беззвучно. Тенью поднялся по ступенькам на вторую палубу и опустил крышку. Зяблика окутала тьма. Свернувшись калачиком, он всхлипнул. «Присмотрю за тобой»… Что может быть хуже, чем попасться на глаза Ворону? Зяблик знал, что бывает с теми, за кем Ворон «присматривает». Сама жизнь начинала испытывать их на прогиб и не отступала, пока те не ломались пополам. А потом из обломков сшивались новые, покладистые, раболепные существа.

Непрошеными пришли, навернулись на глаза слёзы. Зяблик всхлипывал, закрыв рот ладонью, глуша рыдания. Нож… Это был его нож! Единственная в мире его вещь, по-настоящему его! И единственный грех.

Тьма расцветилась воспоминаниями. Зяблик будто со стороны видел себя в повозке, запряженной четверкой лошадей. Глупого, зевающего, щурящегося на Солнце. Он ждет друзей, которые попросили помочь перевезти вещи. Вот и они. Бегут, вдвоем согнувшись под тяжестью свертка. Бросились в повозку и хрипло кричат: «Пошел! Пошел!» — будто извозчику. Зяблик хмурится, Зяблик хочет спросить, что случилось, и почему такая спешка. Но один из друзей, поняв, что прыти от Зяблика не дождешься, бьет его по голове чем-то твердым, тяжелым.

Очнулся Зяблик всё в той же повозке. Открыл глаза и встретил равнодушный взгляд начальника городской стражи. «Глянь-ка, живой! — удивился начальник. И тут же, вздохнув, отвел взгляд. — Э-э-эх…».

Друзей Зяблик больше не видел. Только на суде ему удалось из витиеватых речений судьи вызнать, что обвиняют его в ограблении. Не то из дома княжеского казначея, не то из едущей к нему повозки украли золотую статую. Всё бы ничего, но это была статуя, изображающая юную жену казначея, которую тот любил больше жизни. Выяснилось, что девушка его обманывала и сама вступила в сговор с злоумышленниками. Дело вышло государственным и серьезным, его старались решить быстро и тайно.

Зяблика никто не слушал. А жену казначея он увидел один лишь раз, на том же суде. Её спросили, знает ли она этого человека, и девушка — действительно очень красивая, — зло сверкнув глазами, выпалила: «Да!». Зяблик промолчал. Во взгляде девушки он увидел свою судьбу. Она тонула и готова была утянуть с собой на дно любого, лишь бы не одной погибать.

Так Зяблик оказался в каземате. Однажды стражники увлеклись беседой, и один из них спиной оперся о решетку. Зяблик, затаив дыхание, выдернул у него из-за пояса нож и спрятал за пазуху. Если уж казнь — так хоть согрешить! Казнят за кражу — так украсть! Чтобы не так обидно было смерть принять. Чтобы, ожидая удара топором, думать об этом ноже и вспоминать, как в полумраке исступленно вырезал на грязных вонючих нарах лицо супруги казначея и подписал: «Шлюха». Потом изобразил двух «друзей». Что с ними сталось — Зяблик так и не понял. Не то их стражники убили, не то казнили без суда, не то просто отправили в другой каземат.

Этот нож Зяблик протащил с собой и на корабль. Унес с собой свой страшный грех, который заслужил, на который имел право. А теперь — его забрали. И Зяблик больше ничем не отличался от грязных измученных смертников, храпящих вокруг. Поэтому слезы душили его. Ворон унес грех, и впервые за многие дни Зяблик подумал: «Меня вообще не должно было здесь быть! Я должен был управлять лавкой отца, может, жениться на Наирри. Но не плыть на овеянный мифами Запад, воевать с вампирами, которых месяц назад ещё не существовало!».

Он представил себе войну. Широкое поле. С одной стороны — сброд безоружных смертников, с другой — уходящая за горизонт армия ужасных чудовищ, лишь отдаленно напоминающих людей. С их клыков капает кровь, глаза пылают, из глоток рвется рычание. Зяблик едва удержал стон. Будь у него нож, он бы лелеял надежду убить себя раньше, избежать этого кошмара. Теперь и последней надежды нет.

Рыдания прорывались наружу. Вот-вот кто-нибудь заворочается, даст ему пинка, хрипло скажет: «Эй, заткнись, там! Дай поспать!». А потом поползет слух, что Зяблик плакал, и над ним начнут глумиться ещё больше, чем раньше. Его ведь окружали настоящие злодеи. Те, для кого Алая Река — единственная госпожа.

Что-то коснулось щеки. Зяблик дернулся: вот оно, началось!

— Тс-с-с, — прошелестело над ухом. — Всё хорошо.

Зяблик ждал злости, но незнакомец говорил успокаивающе, чуть ли не нежно, и эта нежность напугала Зяблика. Знал, что некоторые из окружающих его людей могут совершить самое страшное, куда хуже убийства. То, от чего не отмоешься и не отмахнешься. То, что превратит и самую жалкую жизнь — в ежесекундный кошмар. Даже на самой нижней палубе было ещё, куда падать — в дальний её конец. Туда, где ютились те, кого презрительно звали «девочками» — несчастные, показавшие слабину не тем, кому следовало. Ах, если бы был нож…