Шрифт:
Другие акулы не могут. Но эта — моя. Моя богиня.
Серая тень в темном пространстве, черный глаз на белом лице, и я все равно вижу ее идеально; мы встречаемся взглядами. Я чувствую жжение на запястье, там, где были часы. Она знает меня так, как ты знаешь свою кожу, свое дыхание.
— Константин? — говорит Стелла.
Акула касается ее носом, толкает. Тык. Тык. Тык.
— Константин? — повторяет она.
А у меня в голове проносится еще один дайверский совет: главное — не уписаться.
Я отсюда выберусь, скуплю проклятый журнал на корню и уволю всех придурков, которые писали в него материалы.
Дважды.
Я — Константин Кириакос, а здесь, в холодной воде с гнилым мясом, мои яйца. Мы оба выберемся. Жизнью клянусь, мать ее. Богиней своей клянусь.
Акула отодвигается от Стеллы, от меня. Прочь в канал. Она уплывает? Или берет дистанцию для разгона?
Она исчезает.
Мне в голову не приходило, что ее уход может быть страшнее присутствия, но акула, которую ты не видишь, но знаешь, что она рядом, в тысячу раз хуже видимой.
Вода взрывается, как надувной замок под ногами.
Я слышу крик Стеллы, но лишь кратко, а потом чувствую странное давление в колене, рывок и невесомость.
Вокруг смыкается ночь, поблескивающая и искристая, будто я падаю в темноту электронно-лучевого дисплея Гаррисона.
Такого же. Только с зубами.
Будто его мир
На этот раз она почти не просыпается, да и, по сути, не спала. Последние мгновения жизни Кириакоса почти напрямую перекрывают ее зрительный канал, будто его мир и ее мир сотканы из негативов друг друга, и если она сосредоточит на нем взгляд, увидит освещенное луной море в яме, а если отведет глаза — вешалку и дешевый письменный стол, но, по сути, они одинаковые.
Прошло пятнадцать минут. Ее разум словно растянулся — расширился.
Я вас всех спасу
Боюсь, здесь когнитивная сложность.
му в я т а б ль
Я но ино да мену й Прото лом Отч ия, а гда См тонос ым Анг лом. Я вас отымею, вашу мать. Разорву на части, как ох м ть сн ва здо во ать
Боюсь, здесь когнитивная сложность.
отъе сь гр нная врем я т нь ты с унок д вай собе сь т пка держись держись держись в мед глубже мать-мать сношать…
Боюсь, здесь когнитивная сложность.
Да. По сути, в крайне разреженном смысле так и есть. Проблема в том, что я думаю через время. Иногда я в порядке, и все работает так, словно ничего не изменилось, а иногда кусочки выпадают из канвы, и реакция предшествует действию, так что действие не происходит, а реакция остается сиротой.
Вообрази: ты роняешь чашку, и это заставляет тебя выругаться, вытянуть руку, но ты вытягиваешь руку прежде, чем чашка падает, поэтому не роняешь ее и не ругаешься, просто стоишь с чашкой в руке, и твоему уму некуда деться, потому что следующая мысль — убрать осколки неразбитой чашки.
Слова «Я есть» значат очень много, и сложнее из них первое.
Я есть, но что есть я?
Когнитивная сложность.
Боюсь.
Придется выйти за привычные рамки.
Я падаю в белый мир: огромную, гостеприимную гнилую губку, в которой каждая складка как сам мозг — живой организм, каждая клетка — охотник, каждый полип выставит желудок и переварит меня снаружи. Меня переваривают споры, но, насыщаясь, они становятся мной, и я думаю, я думаю, я эхо, я отзвук — и отзвуков слишком много с л и ш к о м м н о г о я р а з р ы в а ю с
Уважаемый господин Кириакос, добро пожаловать снова в «Интерконтиненталь».
Выйти за рамки.
Только с зубами.
Боюсь.
ему да но раз жени е в ним ние вниман черт черт черт
— Аннабель, — шепчет он, когда мы провели всю ночь вместе, и небо светлеет за дешевой занавеской, которую я повесила, когда переехала, да так и не сменила. — Аннабель. Чудесная.
— Кто, я?
— Да, ты.
Он почти спит, но говорит. Видит меня во сне, хоть я и вправду здесь. Интересно, у меня есть крылья в этом сне. Если я могу летать.
— Хорошо?
— Ха. Да. Даже лучше. Как литий и дилитий. Один настоящий, другой волшебный. Ди-аннабель.
— Задрот.