И вот лежит Смит. Мертвый. В тоннеле. Трагедия, но он был злодеем.

Нейт чувствует дикое возбуждение, предвкушение долгожданных ответов и делает паузу, чтобы взять себя в руки. Постой, постой. Тут еще много работы. Нельзя на это полагаться, эту улику ей вручили, хотя, конечно, могли остаться отпечатки. Да, дело кусается, но Нейт его еще не раскусила. Пока.

Соберись. Этим огнем и питайся. До победного конца.

Инспектор вновь поворачивается к останкам на земле.

На этот горный склон крутой, [42] там-дам та-дам там-дам та-дам, м-хм хм-хм хм-м м-хм, ХМ-ХМ М-ХМ ХМ-М-М М-М-М-ХМ…

Смита убили, выпотрошили, а потом разорвали на куски или, может, порезали ножницами. Без этого опыта ее жизнь точно обошлась бы: совсем необязательно смотреть в развороченную грудную клетку. Она оглядывается и находит Тризу Хинде. Нейт начинает ей кивать, затем вспоминает, что это может быть непонятный для Хинде жест или, наоборот, полный неочевидных смыслов, разобраться в которых — нелегкое дело. Так что инспектор просто говорит «здравствуйте».

— Истек кровью, — отвечает Хинде.

— Да, — соглашается инспектор.

— Но не исключаю, что шок.

— Да. Оружие?

Хинде раздраженно пожимает плечами и разводит руками, чтобы показать обычный хаос и недостаток данных.

— Сами угадывайте.

Инспектор не хочет гадать. Пока. Сперва она осматривает взаимное расположение частей тела. Они разложены идеально точно, каждая — в собственном круге света. Неподвижного, нединамического. Движение остановлено, и алгоритм освещения опознал внештатную ситуацию. Когда-то в детстве Мьеликки Нейт читала историю про старика, который жил в лесу и был добр ко всем животным, а когда он умер, весь лес смолк и помрачнел на год, так что люди в городе решили, будто он проклят, пока дочь старика, узнав о тьме, поселившейся в его любимом пристанище, не вернулась домой и не вышла замуж на ясной, солнечной поляне посреди леса. И птицы вернулись, а цветы расцвели. Будто сам тоннель заметил смерть Оливера Смита и по-своему почтил его память молчанием.

Нейт делает глубокий вдох, выдох и пытается увидеть картину преступления как текст.

Когда она вновь смотрит на место преступления, видит не освещение, а театральные прожекторы. Расположение световых пятен не случайное, в нем чувствуется рвение — и тут соображения Дианы Хантер о том, что надо разрываться на части, уважили буквально. Агония и немыслимый страх выписаны кровью на сером полотне дороги. Это демонстрация, победное шествие. Здесь преступление — не преступление, точнее, его преступность — побочный эффект, конверт, в котором ей доставили послание. Это код, шифр, и смерть в нем — лишь удобное средство.

Инспектор чувствует внезапный холод. Если Диана Хантер пожертвовала собой, чтобы наглядно показать свою точку зрения, а Смит стал орудием ее самоуничтожения, а теперь он убит, чье послание здесь написано? Начальства Смита? Его сообщники призывают друг друга к верности и молчанию под угрозой смерти? Или это работа Дианы, все было запланировано еще до ареста, а теперь воплощается в жизнь? Тогда — кто еще в ее списке? Помощники Смита при дознании? Нейт накладывает запрет на выезд для всех, у кого были со Смитом сильные профессиональные связи: его первый круг. Явиться для немедленной дачи показаний.

А потом, как разряд тока, она слышит слова в голове: «Катабасис для масс». Черт, вторую часть она не сразу поняла. Катабасис, да, вопросов нет. Но это не для масс. Неужели в представлении Лённрота все должны отправиться в дорогу через смерть? Может, следует ждать газовой атаки? Орфей вернулся, но без Эвридики: может, кто-то нацелился на две X-хромосомы? Или просто грубо — погибнет строго половина?

Нет. Она в это не верит. Нейт приказывает Свидетелю перейти в режим максимальной чувствительности к следам биологического, химического и радиологического оружия, переводит всю сеть в состояние повышенной готовности к терактам, но признает, что делает это из предосторожности, и тут же отправляет запрос на рассмотрение в отдел противодействия терроризму. Узел в животе ослабевает, сердцебиение замедляется. Нет, такой терроризм — это не похоже на Диану Хантер. Не похоже на Лённрота. Она пришла бы в ужас от мысли о массовых убийствах, а ему эта мысль показалась бы скучной.

Мы все вместе отправляемся в странствие по подземному миру, а Смит — наш провожатый. Кондуктор. Перевозчик. Верно?

Для Дианы точно.

Тогда — что за странствие? С гнетущим чувством Нейт оглядывается на Хинде, потом снова смотрит на раны. Можно ли их вообще назвать ранами, если в каждом куске больше раны, чем трупа? Смит не ранен: к его ранам кое-где пристали останки Смита.

Она косится на Хинде, та хмурится: не отвлекай меня.

Нейт запрашивает у Свидетеля вероятную причину смерти, подозревая, что услышит, и надеясь ошибиться.

— Нападение акулы, — говорит Свидетель, — в сорока двух милях от побережья, — затем добавляет почти сконфуженно: — Аномалия.

Да. Одновременно невозможно и очевидно. Не могла акула напасть на него здесь, в сухом воздухе тоннеля, но инспектор видит неоспоримые доказательства этого. Акула вышла вслед за Кириакосом на сушу, стала белокожей женщиной с очень темными волосами. Потом она обвалила экономику. Она никогда никого не убивала. По крайней мере до сих пор.