После обеда мы стали собираться домой.

— Может, заночевали бы, а? — тихо попросила бабушка.

Она смотрела на нас с болезненной любовью и надеждой.

— Уроки в первую смену.

— Может, пропустит, отличница ведь, догонит.

— Нельзя баловать. Дисциплина всем нужна.

— Приезжайте поскорее.

— Да уж как получится. Не все от меня зависит, — ответил отец и ударил Чардаша кнутом.

Острый небезразличный взгляд выхватил, а добрая память навечно запечатлела заснеженный двор, замшелую, осевшую, расплывшуюся от времени хату. Долго я видела две фигурки, прижавшиеся друг к другу как единое целое. Потом они превратились в точку и совсем исчезли.

Непонятную глубокую грусть навеяла на меня картина прощания. Я стариков отца почти не знала, а душа заныла. Засыпанные снегом улицы и одинокие фигуры женщин у плетней, провожавших нас пронзительно-тоскливыми глазами, извергали из моей груди вздохи. Тоскливо прослеживаю взглядом последние силуэты ветхих строений, незаметно уплывающих в темную синь вечера. Вот они уже еле обозначаются. Совсем пропали из виду.

Вспомнила деда Яшу, его квартиру, светлые красивые магазины, очищенные дороги. Где она, родина? В городах или в деревнях? А грустно и городским, и деревенским старикам.

Отвлеклась любопытной мыслью: «Бабушке восемьдесят лет, а она хорошо помнит прошлое, будто по книге читает: «...а под Рождество в одна тысяча девятьсот пятнадцатом годе сваха тогда к нам в гости из Тамбова приезжала...» Спросила отца:

— Почему старики все помнят?

— Память у них ни школой, ни институтом не занята. Информации мало за всю жизнь получали. А наш переполненный мозг заставляет память быть избирательной.

Сеет мелкий снежок. Поземка пылит и стелется по обочинам дороги. Сани тихо скользят, поскрипывают. Чардаш, покрытый для тепла рядном, мерно машет хвостом. Я кутаюсь в попону и уплываю мыслями в мир прекрасных фантазий.

ПОМНЮ

Весна! Ослепительное утро! Залезла на крышу, огляделась. Река у горизонта еще в дымке. За огородом яр будто окутан огромными кучевыми облаками — черемуха еще не отцвела. Благоухала на все село. Мне захотелось погрузиться в пахучее пьянящее облако и плыть долго-долго. Даже голова слегка закружилась от загадочного видения.

За школой белыми клубами сползают по склонам холма вишневые сады. За ними розовая воздушная пена яблонь погрузила село в сказку. (Весна в этом году запоздала, и природа нагоняла упущенное время. Одновременно цвели почти все виды плодовых деревьев.) Я ощущаю удивительную легкость. Я — облако! А вокруг меня — Земля Счастья. Мне кажется, что в этот момент, что вся наша страна в цвету!

Лежу на серой соломенной крыше нашей хаты, чувствую себя на вершине блаженства и улыбаюсь. Звуки нежной, далекой музыки, коснувшись меня, добавили радости. Вдруг слышу мелодию «Священная война» и вскакиваю. Возле хаты моей подружки Зои на лавочке и двух огромных без коры бревнах сидят мужчины с нашей улицы. Они принаряжены и возбуждены больше обычного. Слезла с крыши, побежала к ним. Слышу:

— Где ты видел наших солдат в касках, в начищенных сапогах и в белых подворотничках? Ну, разве что на параде или в кино...

— Умер с улыбкой на устах.

— Как жил, так и умер... Славы не стяжал, на чужое не зарился.

— Есть-таки судьба. Один всю войну пройдет — и ни одной царапины, а другой в первом же бою погибает...

— Меня молитва матери сберегла. Такое пережил... Только там, на косе понял цену жизни, остальное показалось таким мелким! А теперь опять в житейских заботах погряз... После курсов младшего офицерского состава направили меня на Белое море командовать зенитной батареей. Солдаты встретили шуткой:

— Есть у нас Борщов, Лапшов, а теперь еще и Пирогов появился. Полный обед из начальников!

На второй день вызвал к себе командир. Спрашивал коротко и строго:

— Профессия?

— Студент, — отвечал.

— Партийный?

— Нет.

— Почему?

— Не заслужил.

— Здесь быстро заслужите.

Потом разложил передо мной карту:

— Будем до прихода основных частей удерживать вот эту песчаную косу, — он указал на полоску земли, уходящую в море тонким отростком. — И добавил: — Длина — один километр, ширина — сто метров. Ясно?

— Ясно, товарищ командир, — четко, как хороший ученик, отрапортовал я.

— Я самого главного не сказал, — он вдруг заговорил совсем по-домашнему: тихо и устало. — Мало кто из нас в живых останется. Солдатам говорите только то, что они должны знать. Тяжесть ответственности должен нести офицер. Опирайтесь на ленинградцев и партийных. Не уроните честь полка.

Не осознавал я тогда серьезности нашего положения. Три дня прошли в тишине. Будто и не было войны. Молодые солдаты шутили: