А альциона взмахнула крыльями, на мгновение взмыв в воздух. Что будет дальше, я знала несколько лучше, чем требовалось для сохранения здравого рассудка, и потому быстро зажмурилась и заслонилась руками — но все равно успела увидеть, как во все стороны полетели цветные перья и нежный пух, словно кто-то взорвал изнутри перьевую подушку. Птица заверещала так отчаянно, что у меня зазвенело в голове, — и вдруг смолкла.

Когда я рискнула отнять ладони от лица, настороженная тишиной, вместо альционы на сундуке сидела маленькая девочка — и сегодня я взглянула на нее другими глазами.

Раньше мне всегда казалось, что больше всего она похожа на меня. У нее был мой овал лица, мои пухлые губы и узковатый прямой нос, фамильные кисти рук и сердито нахмуренные брови. Этих черт оказалось вполне достаточно, чтобы мне чудилось, будто я смотрю на свою детскую фотографическую карточку, и на различия я не обращала особого внимания.

Но сегодня они вдруг обрели вес, плоть и кровь.

Густые темные волосы, прямые и жестковатые на вид. Оттенок кожи, близкий к белому, но все же заметно смуглее, нежели обычно бывает у вайтонок. И — вишенкой на торте — тяжелый взгляд беспросветно черных глаз.

Я сглотнула и отступила на шаг.

— Веди, — совершенно не детским голосом приказала девочка, с птичьей грацией соскользнув с сундука. Роскошное черное платье с ярко-голубой отделкой задралось, на мгновение обнажив босые ступни, и даже их форма показалась мне мучительно знакомой.

Но я отодвинула эти мысли на задний план и, развернувшись, направилась обратно на веранду, прижимая к себе газетный сверток. Девочка-фамилиар шла след-в-след за мной, не отставая больше, чем на три шага.

Тао по-прежнему лежал на досках веранды. Окровавленный, избитый, нагой, бессознательный… у меня пересохло во рту. Кажется, этот человек и на собственных похоронах будет выглядеть интересно и угрожающе, как большой хищник, только притворяющийся мертвым, чтобы незадачливая добыча сама подобралась ближе, обманувшись его неподвижностью.

— Его похороны будут довольно скоро, если не поторопишься, — хладнокровно напомнила девочка и протянула руку. — Давай.

Я спохватилась и протянула ей платок. Девочка взяла его и переступила через тело Тао, словно через какой-то неодушевленный предмет, и замерла, выжидательно уставившись на меня.

Волосок Кристиана был всего один, и его пришлось порвать пополам. Я щелкнула зажигалкой, девочка просто резко выдохнула — и в воздухе повис тошнотворный запах паленого.

— От одной матери, от одного отца, — в унисон зашептали мы, поводя руками вдоль бессознательного тела. Волосок давно прогорел, но из наших ладоней все струился и струился темно-серый дым. — Единой волей скованы, единой целью связаны, единой силой напитаны…

Шепоток был длинным, нескладным, но каждое слово отдавалось эхом в опустевшей голове и разносилось далеко над водой, как самый отчаянный из всех криков. Тао будто оцепенел; дым укутывал его непроницаемым одеялом, не давая вздохнуть — но он и без того давно уже не дышал.

А дым над верандой неспешно стал принимать очертания мужской фигуры, такой похожей на ту, что лежала на нагретых солнцем досках — и все же немного иной. Другая манера держаться — чуть более высокомерная, чуть менее скованная; черты лица мягче, разрез глаз куда ближе к вайтонскому, нежели у Тао, губы — уже и бледней. Руки, привыкшие к элегантной трости, а не к тяжелому пистолету; натренированные бедра и иной разворот плеч…

Когда силуэт Кристиана стал более чем узнаваем, а дым над Тао начал редеть, я с хрустом надломила отпечаток следа.

— …ты здоров, а брат при смерти, — подхватила безымянная девочка и с силой, которой никак не могло быть в мягких детских ручках, разорвала платок. — Пусть от тебя к нему…

Дымный силуэт пошатнулся, неуверенно уставившись перед собой, еще не до конца поверив организму, который вдруг решил его подвести, и оперся обо что-то. Я снова хрустнула отпечатком следа, и тихому шелесту сыплющегося песка завторил треск рвущейся ткани.

Дымная рука взмыла к призрачной груди, беспомощно прижала пальцы к ребрам. Силуэт приоткрыл призрачный рот, судорожно вздохнул раз, другой — и рухнул вниз, расплылся темно-серым облаком, тотчас развеявшимся на морском ветру, обнажая окровавленную мужскую фигуру на деревянных досках.

По его телу пробежала дрожь. Судорожно дернулись пальцы. Неподвижная доселе грудная клетка медленно, нехотя приподнялась, наполняясь воздухом, — и Тао распахнул глаза, вдруг уставившись на обломки отпечатка в моих руках.

Я поспешно отбросила их и села на колени.

— Как вы?

Тао вздохнул еще раз, недоверчиво всматриваясь в мое лицо, и приподнял руку. Я сжала его пальцы, пачкаясь в чужой крови, и выдавила из себя сочувственную улыбку, кривую и жалкую.

— Я все-таки не проснулся, — хрипло выдохнул Тао. — Так и не проснулся, иначе бы вас не было…