Шрифт:
Она поздоровалась с каждым по очереди, немного помедлив, чтобы рассмотреть Жан-Поля.
– Monsieur le baron! [37] – Краткая пауза. – Но, конечно же! Я знакома с вашим отцом. Надеюсь, он здоров?
Голос у нее был низкий, говорила она с заметным акцентом. Жан-Поль против обыкновения растерялся и пробормотал какой-то ответ, но она даже не притворилась, что слушает, а наклонила голову набок – по-птичьи, подумал Эдуард. Донесся приглушенный стенами грохот дальнего взрыва.
37
Господин барон! (фр.)
– Бомбы! – Она пожала широкими плечами. – Сейчас мы услышим грузовики. Они ассоциируются у меня с повозками, в которых возили приговоренных на гильотину, – но, разумеется, это просто фантазия. Идемте. Что будете пить? А курить? У нас есть превосходный коньяк. И последний ящик превосходного крюга тридцать седьмого года. Или вы предпочитаете солодовое виски?
Она вела их в направлении великолепной гостиной. Из полуоткрытых дверей до Эдуарда доносились звуки разговоров, смех, звон бокалов, шорох платьев. Он мельком увидел молодых мужчин в форме, более пожилых в вечерних костюмах, красивых женщин – только молодых. Он услышал пощелкивание рулетки. Пушистый ковер бежал рябью, высокие резные двери красного дерева изогнулись на петлях. Он прислонился к стене. Сэнди и Чог о чем-то шептались. Полина Симонеску обернулась.
– Но вы абсолютно правы. Этот вечер особый. Здесь Карлотта. – Она сделала паузу. – А также Сильви – возможно, вы ее помните, лорд Вивьен? И Лейла, наша маленькая египтяночка. Мэри – она приехала ко мне из Ирландии, истинная кельтская кровь, чудесные рыжие волосы. Кристина, Памела, Патрисия, Джоан – вам нравятся американки? Как видите, я предвосхищаю время, когда доблестные американские мальчики явятся на помощь союзникам. Джульетта. Аделина. Беатрис. Но нет. Сегодня вы, конечно, пожелаете увидеть Карлотту. У вас есть вкус. Карлотта не на каждый день. Но ведь сегодня день необычный. Сумасшедшее время – война, лихорадочное время для ваших нервов, нервов доблестных молодых людей. А Карлотта умеет так успокоить!
Она отступила в сторону.
– Вниз. Паскаль вас проводит. Я полагаю – крюг. И, может быть, кофе для нашего юного друга? У него немного усталый вид, и будет так жаль, если он не сможет…
– Принять участие? – докончил Сэнди со смешком. Глаза мадам Симонеску сверкнули черным огнем.
– Совершенно верно. – Она подняла руку, рубин багряно вспыхнул. – Паскаль.
Возник негр и поклонился.
– Suivez moi! [38]
Когда-то это был винный погреб, подумал Эдуард, или темный полуподвал, обитель слуг. Но никаких следов былого не осталось, если не считать того, что комната не имела окон и освещалась лишь мерцающими свечами. Пол был устлан толстыми коврами, стены и потолок покрывал винного цвета бархат, а на нем висели серии картин в строгих черных рамках. Квадрат открытого паркета обрамляли подковой три тахты, также обитые винным бархатом, с двумя низкими столиками там, где они смыкались. На одном стояли два серебряных ведерка со льдом и с бутылками крюга, а на втором – серебряный поднос с черным кофе. Четверо гостей расселись. Паскаль откупорил шампанское, разлил его, разлил кофе и ушел, бесшумно притворив за собой дверь. В отдалении Эдуард услышал мягкие хлопки рвущихся бомб. Он выпил чашку кофе.
38
Следуйте за мной! (фр.)
– Нам повезло. Мы тут одни.
– Мы почему-то в милости у старой стервы, не иначе. Может, ты ей нравишься, Жан-Поль? Или Эдуард затронул какую-то струну…
– А ты ее уже видел, эту Карлотту?
– Нет, но слышал.
– А правда, что она?..
– И даже больше. Так мне говорили.
– Одного за другим?
– Она так предпочитает.
– А остальные смотрят, пока она?..
– Ну разумеется.
– Черт! Кто будет первым?
– Атакуй, ребята! Кто нас сюда провел, хотел бы я знать?
– Все наляжем…
– Нет уж, черт дери. Я первый. Потом Жан. Потом ты.
– А Эдуард?
– Эдуард после Жана.
– В жопу! Почему я должен ждать?
– Терпение, mes amis. Будем вести себя как джентльмены…
– Ерунда собачья.
– Каждый по очереди. А потом…
– Да что потом, Христа ради?
– А потом мужчины среди нас устроят даме повторение…
– Опрокинь меня в ромашки…
– Где букашки…
– Да, в ромашки…
– И еще раз, и еще раз!
Они допели в унисон. Бодрый мужской хохот сменился тишиной.
– Черт. Жутковатое местечко, а, мальчики? Прямо как в нашей школьной часовне.
– Святое место.
– Как актриса сказала епископу.
– Актриса епископу сказала совсем другое.
– Не вскрыть ли нам вторую бутылочку шипучки? А, Жан-Поль?
Мягко хлопнула пробка.
– Проехало!
– Поднабраться храбрости…
Эдуард заснул. Открыв глаза, он обнаружил, что в голове у него заметно прояснилось. Сперва он не сообразил, где находится, потом увидел свечи, винный бархат и картины. Картины… Он уставился на них, не веря глазам. Руки и отверстия; гигантские груди и бедра; открытые рты; раздвинутые ягодицы; женщины распахнутые, нежно-розовые, точно спелые плоды. Мужчины, гордо пошатывающиеся под тяжестью колоссальных фаллосов. На мгновение комната показалась ему багровой, точно преисподняя. Свечи пылали, тени метались по красным стенам, слова и образы прокатывались по его сознанию, как валы черного прилива: исповедальня, отец Клеман, его прекрасная Селестина…
Селестина! Он встал.
– Жан-Поль, я не останусь.
Кто-то из них толкнул его так, что он снова упал на тахту. Рука Жан-Поля стальным обручем обвила его плечи.
– Не сейчас. Смотри!
Карлотта (видимо, это была она) только что вошла с еще двумя девушками.
Она осталась у дверей, они вышли на квадрат паркета между тахтами. Одна была белая, другая – негритянка. В руках белая держала шелковую подушку. Она положила ее на паркет, потом грациозно на нее опустилась и откинулась. Негритянка встала перед ней на колени. На обоих были свободные одеяния из прозрачного газа. Девушки смотрели друг на друга. Карлотта смотрела на четверых мужчин.