— Нет…

Не то стон, не то выдох.

Шею оцарапало что-то холодное, острое, злое.

Генрих нехотя отстранился, ловя затравленный взгляд. Между ее приоткрытых губ хищно блестели зубы.

— Нет, ваше высочество… не нужно… я не хочу.

— Вы лжете, — хрипло ответил он. — Зачем?

— Ведь это ни к чему не приведет, — ее голос дрожал и ломался, в груди бродило не высвобожденное пламя. — Вы — Спаситель, и скоро обвенчаетесь с равийской принцессой. Зачем вам я, несчастная баронесса с сомнительным прошлым?

— Сейчас тут нет ни Спасителя, ни баронессы, — возразил Генрих, едва удерживаясь, чтобы не коснуться ее пылающего лица. — А только мужчина и женщина, которые желают друг друга.

— Но, поддавшись порыву, совершат непоправимую ошибку, — с горечью произнесла она и скользнула в сторону, высвобождаясь из его объятий и увеличивая расстояние на длину стилета. — У таких, как мы с вами, нет права на выбор, ваше высочество. Простите меня. И пожалуйста… пожалуйста, не вынуждайте! — в ее глазах задрожала ртутная влага. — И не преследуйте меня.

— Маргарита, — он впервые назвал ее имя и повторил на турульский манер: — Маргит…

— Прошу, — жалобно повторила она. — Если вы хотя бы немного… жалеете меня…

Генрих остановился. Стилет, описав дугу, скрылся в рукаве прогулочного платья. Она отступила еще на пару шагов.

— Послезавтра, — сказал тогда он, глотая оставленный на губах пряный вкус ее поцелуя. — Венчание состоится в соборе Святого Петера. Вы будете единственной, кто искренне пожелает мне счастья…

Ее лицо исказилось, точно от боли. Ничего не ответив, баронесса порхнула в тень, и Генрих мучительно-остро слышал эхо удаляющихся шагов.

Он выполнил обещание и не преследовал ее.

Глава 5. Два процента счастья

Особняк фон Штейгер, затем Петерсплатц, площадь у кафедрального собора

На двадцать первое августа Фрида выпросила выходной.

— На венчание пойдешь глазеть? — осведомилась Марго, делая вид, что поглощена модной трагедией, в которой дьявол как раз входил в погребок «Ауэрбаха». На деле же ее мысли блуждали далеко от книжного сюжета, бесконечно кружа по отрезку Бундесштрассе — Пратер, а взгляд нет-нет, да и обращался на корзину с дюжиной ярко-алых роз, скромно примостившуюся в уголке кабинета.

— Да, фрау, — потупилась Фрида. — Весь город празднует, вот я и подумала…

— Иди, — меланхолично ответила Марго.

Пусть хоть кто-то пожелает его высочеству счастья…

Сама же сказалась больной, и, прислушиваясь к суетливым сборам Фриды, туда-сюда перелистывала страницу, где чернокнижник Иоганн скакал верхом на винном бочонке.

Ей и самой неприлично хотелось чего покрепче.

Бумажный квадратик, найденный в цветочной корзине и теперь служащий закладкой, перечеркивали аккуратные фразы: «Прошу простить мою дерзость. Рассчитываю на выполнение обещанного. Ваш друг».

Красивый каллиграфический почерк, какой ставится годами.

Полное отсутствие инициалов.

И плотная белая бумага: на подобной были отпечатаны проклятые стихи.

Марго сжала пальцами переносицу. Мысли, шалые и жалящие, сновали в разгоряченном мозгу.

Теперь все окончательно встало на места: и авторство прокламаций, и глупое упрямство Родиона, и даже ожог на его рубашке и на платье Марго, когда его высочество — да, в это было сложно поверить! — коснулся ее руки.

Ладонь благословляющая и карающая, захочет — согреет теплом, захочет — обратит в пепел.

Марго знобило, точно она была причастна интимной тайне, и от осознания, что она была близка — волнующе, до ужаса близка! — к самому Спасителю, мышцы обволакивало слабостью, и карточка выпархивала из ослабевших пальцев, закрывая слова книжной песенки:

Жил-был король когда-то,

Имел блоху-дружка,

Берег блоху, как злато,

Лелеял, как сынка.

К ее удивлению, злости не было, лишь в подреберье бродило неясное смятение.

«Понравилось целоваться в подворотне, маленькая свинка? — спрашивал с портрета барон, кривя губы в однобокой ухмылке. — Готова отдаться распутнику, в постели которого побывала половина города?»

— Вот и хорошо, что побывала, — огрызнулась Марго. — Видать, с его мужской силой все в порядке, в отличие от тебя, старый козел!

Хлопнула дверь: это ушла Фрида. Марго вздрогнула и уронила взгляд на окончание песенки:

Никто не смей чесаться,

Хоть жалит всех наглец!

А мы — посмей кусаться, –

Прищёлкнем — и конец!

Как сказал его преосвященство?

«Вы блоха, моя дорогая. Паразит на теле Авьена».

И она допрыгалась, попав в ловушку, расставленную более опытными игроками. С одной стороны — Спаситель, с другой — епископ Священной империи.