— Нам присущ инстинкт самосохранения, Марци. Он так же естественен… как дыхание или прием пищи… и неразрывно связан с болью и страхом. Но иногда… что-то перекрывает страх смерти. Что-то оказывается сильнее! Отчаяние, безумие или… любовь…

Генрих не заметил, когда рядом оказалась Марцелла, зато обнаружил, что целует ее шею, а она расстегивает ему брюки.

— Она не боялась смерти, — продолжил Генрих, прерываясь на поцелуй и жадно глотая растекающуюся во рту сладость. — Когда стояла там… со стилетом у моего горла… она была готова не просто убить, но и… погибнуть сама. Как там, в «Иеронимо»? Это ли не цель желанная: умереть, уснуть… Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят?

— Тебя это заводит, не так ли? — шептала Марцелла, гибко обвивая его и прижимаясь упругим телом. — Близость опасности…

— Да.

— Ты хочешь…

— Да, Марци.

Он быстро накрыл ее ладонь своею, прежде чем она успела испугаться и отпрянуть. Сквозь тонкую лайковую кожу Генрих ощущал тепло ее руки, крепкие пальцы с красиво подпиленными ногтями. Марцеллу колотила мелкая дрожь, но она уступчиво — вслед за Генрихом, — задела кобуру и, выдохнув, сжала пальцы вокруг рукояти револьвера.

— Миром правят не императоры, — произнес Генрих, наслаждаясь растерянностью любовницы, ее страхом, таким острым и чистым, что возбуждение становилось болезненно нестерпимым. — Миром правят Эрос и Танатос. Любовь и смерть. Вся жизнь — поле битвы между ними. Однако! — Он прижал револьвер к губам, пьянея от холодящего прикосновения и запаха железа и смазочного масла. — Таковы законы природы, что побеждает всегда смерть.

Прежде, чем Марцелла успела опомниться, он приложил дуло к подбородку и нажал на спуск.

Марцелла завизжала, перекрывая сухой щелчок, толкнулась в его грудь ладонями. Ее лицо, побелевшее, как известь, осунулось и постарело. Генрих трескуче рассмеялся.

— Не заряжен, глупая. Я же Спаситель, а не убийца.

Крутанув на пальце, протянул рукоятью вперед.

— Держи.

— Нет…

Голос Марцеллы дал осечку, зрачки превратились в дрожащее желе. Генрих смотрел на нее, но видел другую — растрепанную и злую славийку, похожую на раненую лису. Увидел совершенно отчетливо, словно это отпечаталось на сетчатке, а потому произнес холодно и строго:

— Я. Так. Хочу.

И вложил револьвер в размякшую ладонь любовницы.

Марцелла покорилась, отвечая на его поцелуи и катая на языке терпкий привкус «Блауфранкиша» и железа. Ее разведенные колени гладкими рифами выступали из алой пены покрывал, и Генрих двигался между ними сначала размеренно, продлевая наслаждение и с каждым толчком выбивая из горла женщины стоны, потом ускоряя ритм. Пока агрессивно алый мир не сузился до красного рта любовницы, округленного и пустого, как револьверное дуло. Пока настоящее дуло не уткнулось ему в висок, и Генрих, содрогаясь от сладости и пустея, не рухнул, обессиленный, на подушки.

Пульс выравнивался, мышцы размягчала приятная нега. Незаметно подкрадывалась дремота, и Генрих долго лежал, заведя руки за голову и бездумно глядя в потолок. Под окнами останавливались экипажи, открывались и закрывались двери, в гостиной опять заиграли чардаш: салон фрау Хаузер возвращался к привычной жизни.

Марцелла завозилась, щекоча его шею встрепанными волосами, вздохнула и погладила Генриха по груди.

— Ты был сегодня… очень горяч!

— А ты была умницей, — рассеянно отозвался он. — Впрочем, как и всегда. Ты одна из немногих, кто терпит мои выходки, Марци.

— Вот новости! — возмутилась Марцелла. — Разве я не лучше прочих?

Она приподнялась на локте, театрально хмуря брови и заглядывая в его лицо. Генрих рассмеялся, едва подавляя желание потрепать любовницу по щеке.

— На самом деле, — продолжила она, обводя ноготком контур его лица, — я слишком хорошо изучила тебя, мой золотой мальчик. Ты так искренне радуешься, когда получаешь то, чего так не хватает в твоей роскошной и скучной жизни.

— Поэтому мне хотелось бы видеть тебя чаще.

— Здесь ты желанный гость…

— Не здесь, Марци. А впрочем, поищи сама в левом кармане?

— Что за секреты, милый? — ворчливо откликнулась та, но уже соскользнула с постели и, вздрагивая от холода и любопытства, просеменила к стулу и зашарила в карманах кителя, вытащив сначала длинную золотую цепочку с целой россыпью нанизанных на нее медальонов, а потом и конверт.

— Цепочку сюда, — Генрих похлопал ладонью по подушке. — А конверт открывай.

Бумага хрустнула, Марцелла развернула вдвое сложенный листок с гербовой печатью, и на ее лице отразилось сперва непонимание, потом удивление.