А на следующий день его не стало. Тема погиб. Непредсказуемо, внезапно, абсурдно. Самолет, едва оторвавшись от земли, рухнул на неё тотчас.

Еще не расшифрован черный ящик. Еще эфир, разорванный этой внезапностью, отрывочно, клочками, наспех возвращает его образ. Много фотографий, достаточно интервью, не из далекого далека, а только вот-вот, когда возможно сказать: "Мы ещё вчера с ним договаривались, мы спорили, он предупреждал. У нас была идея".

Я так и не наладился называть его Артемом и уж тем более Артемом Генриховичем. Тема. Ласково и просто - Тема.

Я мог бы сказать - мы были хорошо знакомы, симпатизировали друг другу. У нас было достаточно общих замыслов, но столь же верно уточнение наше общение можно счесть отрывочным, не детальным. И я вряд ли мог ответить на вопрос: "Чем в настоящее время занимается Тема?" Они - это поколение, как бы наши дети, идущие вослед. Самые близкие нам; самые ощутимые для нас, и равно самый незнакомый нам мир.

За свои неполные сорок лет он сумел сделать очень много. Именно сделать. Написать. снять, смонтировать, создать, организовать. Он был штучным, не коварным журналистом. Нацеленным, нетерпеливым, вмешивающимся.

Есть такая данность - свидетели времени, присяжные эпохи. Артем из этой когорты.

Горбачевскую перестройку он воспринял почти с юношеским восторгом. У него было обостренное чувство свободы. По этой причине неудержимая приверженность к самостоятельности. Желание оторваться от отца, отделаться от его тени уже в самом начале журналистской биографии... Отец - известный писатель, журналист-международник, телевизионный кумир 80-х Генрих Боровик. Та самая плеяда открывателей запретного закордонья: А. Бовин, Б. Зорин. А. Каверзнев, С. Кондрашов, В. Дунаев, В. Цветов. С них все началось. Они первыми обрели право рассказать стране, что там, в далеком зарубежье, живут не наши враги, а преуспевающие и сумевшие больше нас люди. И самостоятельность там ценится превыше всего. Это была первая инъекция разрешенной свободы - говорить о том мире не враждебно, но и без восхищения.

Артем оказался в эпицентре этой сравнимости.

С той минуты огоньковский журналист, а затем телевизионный "взглядовец" начал строить себя сам. Годы шли, а в нем нарастала эта энергетика независимости и риска. И Афганистан для него был не пространством на географической карте, а чертой характера.

И газета "Совершенно секретно" - это тоже тропа риска. Юлиан Семенов заразил его страстью проникновения в неизвестное, запрещенное, закрытое. Артем пошел дальше, проникая не в вымышленную тайну, а в данность реальной жизни, в её самую зашторенную зону - бытие власти,

Отец привил ему интерес к политике. И он уже не мог остановиться в своем постижении.

А постигая, пережил шоковое потрясение от познанного и увиденного. Удивительное смешение алчности, безволия, амбиций и некомпетентности. И это все в одном слове - власть.

Был ли он романтиком? Бесспорно, как все творческие и деятельные люди. В его поступках не было идеальности, и он никогда на этом не настаивал.

Был ли он максималистом? Если считать максимализмом честность - то да.

Когда ложь становится средой обитания целой страны, то любая человеческая положительность попадает в разряд радикализма. Абсурдно по существу, но логично по форме.

Он был не бедным человеком, возглавлял вполне преуспевающий коммерческий холдинг: две газеты, производство телепрограмм, издательство. И в то же самое время в своих воззрениях остался бескомпромиссным государственником. Его заботила популярность его дела и гораздо в меньшей степени собственная популярность. Он из команды непослушной интеллигенции новой волны.

Убеждения шестидесятников Артем считал едва ли не политической эталонностью. Однажды он сказал мне: "Их время не может уйти в никуда. Я преклоняюсь перед ними. У них есть запас политического бескорыстия".

Его многие ценили и любили, но в то же время где-то внутренне опасались, как можно опасаться всякого раскрывателя запретности, от которой неизвестно чего следует ожидать. Внезапно вызревшие владельцы страны были с ним настороже, а те, кто признавался ему в любви, очень часто делали это вполголоса, дабы не услышала рядом стоящая власть. Его мужество, а он был мужественным человеком, выглядело не поддельным, не куражистым. И команда, которую он собрал вокруг себя, работала постоянно в режиме гражданской смелости. В какие-то мгновения он чувствовал себя Робин Гудом, справедливым разбойником, наивно полагавшим, что заставит воров вернуть награбленное. Он говорил об этом вслух.

Его обвиняли в радикализме, в симпатиях к коммунистам. Нет-нет, он был категорически не радикален и чужд коммунистическому догматизму и популизму. Он просто считал развитие страны в экономике, общественном сознании, образовании, кстати и бизнесе тоже, невозможным вне морального и нравственного поля. В ином случае страна превращается в необъятное криминальное пространство. Что и происходит на наших глазах. Его неудобность для властей была даже не в проникании в её коридоры. Он высаживался со своей командой на плацдарм неправого дела, которое вершила власть. И там, обретая союзников из числа пострадавших, становился для власти ощутимой угрозой. Это могли быть Чечня, нефтяной бизнес, алюминиевый бизнес, операции по "отмыванию" денег. Да мало ли в чем грешна коррумпированная власть!.. Итак - его нет.