Кажется, он был огорчен нашим с Галей нежеланием углубиться в детали раздела земли и в обиженном недоумении сидел в сторонке, пока мы пили чай и болтали.

Но это было потом.

А тогда, летом в Дубултах, мы вместе проводили и дни на пляже, и светлые прибалтийские вечера на террасе моего номера.

Дети совсем не были приложением к нашей взрослой жизни, они были равноправными членами маленькой веселой компании.

Кажется, Тема испытывал ко мне нечто похожее на влюбленность, и, может, поэтому он был безукоризненно подтянут и безукоризненно не по-детски остроумен. Очень внимательно относился к своей внешности, и, помнится, Галя шутила, что по утрам он слишком много времени уделяет прическе. Марина поддразнивала брата идеальным пробором, а мы с Галей понимали, что то лето - особенное для него: он исподволь начинает ощущать себя уже не мальчиком, а будущим мужчиной.

Теме очень повезло с родителями. Рядом с Генрихом я видела его только на телеэкране, но даже оттуда, из условной реальности, приходило ощущение их близости, их мужской солидарности. Как в морской пехоте.

Но то, что связывало его с матерью, - названия не имеет. Может, я и запомнила то давно ушедшее, растаявшее лето по оставшемуся после него отзвуку, невыражаемому словом.

Прошло много лет. Мы изредка встречались - на бегу, на ходу... Как-то в Пахре поравнялись машинами на дороге. Вышли поздороваться, и Тема познакомил меня с прелестной молодой женщиной - своей женой. Он не скрывал ни своего восхищения ею, ни своей мужской гордости.

В восемьдесят первом, весной умер мой муж - Юрий Валентинович Трифонов. Время было глухое, странное и, как теперь понимаю, - страшное. Но тогда я об этом не задумывалась, потому что страшное произошло со мной. Я даже не заметила, что Юрия Валентиновича перестали упоминать, что его книга в "Советском писателе" была выброшена из плана. Зимой, перед Новый годом неожиданно зашел Тема и, как-то очень обыденно, предложил снять для телевидения сюжет о Юрии Трифонове: "Ведь в марте годовщина..."

Тема сделал хотя и небольшой, но очень емкий фильм. Впрочем, он всегда держал уровень.

Важно другое - это был прорыв. Тема проигнорировал вакуум вокруг имени Трифонова. Проигнорировал спокойно, по-мужски, а ведь ему тогда было немного за двадцать.

Он действительно рано повзрослел... И все же в моей памяти он навсегда - крепенький, веселый мальчик с очень аккуратным пробором в блестящих, влажных после моря волосах.

Вот он идет по пляжу, плюхается на песок рядом с матерью.

– А где моя подруга Оля?

– Какая она тебе подруга, она, можно сказать, молодая дама, - смеется Галя.

– А все равно подруга.
– Тема нежно, кончиками пальцев, стряхивает песок с Галиного загорелого плеча.

Я смотрю на них сверху, с песчаного берега, поросшего соснами. Какие же они красивые! И каким бесконечным кажется этот день, это лето, эта жизнь...

О другом я ещё не могу догадаться. Даже о том, что этот мальчик действительно будет другом.

Леонид Мильграм В нашей 45-й

Давно это было - более 25 лет тому назад. В кабинет директора школы вошла милая женщина с "пустяковой" просьбой - принять в школу двух её детей.

В ответ на стандартное "это невозможно, классы переполнены" дама очень мило улыбнулась, включила все свое мягкое очарование, и эстет директор не мог не капитулировать. Артем и позже считал, что я приглашал к себе его маму не столько из-за его проказ, сколько из желания ещё и ещё раз полюбоваться её улыбкой.

Так началась постамериканская жизнь в 45-й Марины и Артема Боровиков.

Вхождение в эту жизнь поначалу не всегда было гладким - был период адаптации, когда "американцы" должны были притереться к новой обстановке, новому окружению, новым требованиям, а "аборигены" - приглядеться к новичкам из заокеанья и поставить знак качества, впустить их в свой круг. Думается, что адаптация облегчилась духом доброты и взаимопонимания, иронии и юмора, которые, смею думать, господствовали в школе и которые были присущи и семье Боровиков.

Помню, как Артем стойко отстаивал свое право на длинноволосость. В ход пошли и убеждение и власть (на моем гербе - кнут и пряник). Артем капитулировал, но заявил, что вынужден подчиниться этому покушению на демократию.

Вспоминаю и другое: ребята ехали в трудовой лагерь в Олайне (Латвия). Артем загорелся. Полагаю, хотел утвердить свое место среди ребят, да и манила новая для него ситуация. Галина Михайловна была категорически против - жалела бедного ребенка. Артем проявил характер и в лагерь поехал. Вкалывал на прополке капусты. Вернулся довольным. Победителем. Школьник Артем не был паинькой. В разговоре смотрит на тебя распахнутыми глазами (глазами мамы. Артем вообще был похож на мать, а Марина - на отца, правда, как он сам обычно говорит, "в улучшенном издании"), и ему было трудно не верить. Когда грешен - глаза с веселой хитринкой и обязательно какой-нибудь словесный каламбур или ироничный пассаж, невольно амортизирующий суровость готового карать администратора. Юмор и смех были вообще любимым приемом Артема, особенно когда он хотел увести собеседника от затронутой темы. На уроках (особенно гуманитарных предметов) Артем внимателен и активен. Учитель истории часто устраивал словесный турнир - сталкивал носителей разных точек зрения. Артем любил эти схватки, кидался в них аки тигр и пикировался с удовольствием. И уже тогда старался докопаться до истины. Историк - видимо, в воспитательных целях - приглашал ученика, получившего "двойку", на пересдачу в 6 или 7 утра. Лекарство действовало безотказно. К чести Артема (как и Марины) они ни разу не попали в эти сети. Артем был интересным учеником, стремившимся к знаниям. По-моему, для него были важны не только знания, но и процесс их добычи, при этом не только в классе и учебнике, но и в самостоятельном поиске. Его важно было заинтересовать и подтолкнуть, а дальше - свободный полет.