Стихи обо всем
вернуться

Воденников Дмитрий
Шрифт:

Трамвай

Баранов, Долин, я, Шагабутдинов,когда мы все когда-нибудь умрем —мы это не узнаем, не поймем(ведь умирать так стыдно, так обидно),зато как зайчики, ужасные соседимы на трамвае золотом поедем.Сперва помедленней, потом быстрей, быстрей(о мой трамвай, мой вечный Холидэй) —и мимо школы, булочной, детсада —трамвай, которого мне очень надо —трамвай, медведь, голубка, воробей.Уж я-то думал, я не упаду,но падаю, краснея на лету,в густой трамвай, который всех страшнееа он, как спичка, чиркнув на мостунесется, заведенный в пустоту(куда и заглянуть теперь не смею),с конфеткой красной, потной на борту.Но вот еще, что я еще хочу(хоть это никогда не закричу) —а позади уже бежит Стромынка:обидно мне, что, падая во тьму,я ничего с собою не возьму —ни синяка, ни сдобы, ни ботинка,ни Знаменку, ни рынок, ни Москву.А я люблю Москву – и вот, шадабиду,я прямо с Пушки в небеса уйду,с ВДНХ помашет мне Масловский.Но мой трамвай, он выше всех летит,а мне всё жаль товарищей моих,и воробьих, и воробьев московских.Ах, если бы и мне ты тоже мог бы датьна час – музеи все, все шарики отдать,все праздники, всех белых медв'eдей —всё, что бывает у других людейи что в один стишок не затолкать(ведь даже мне всей правды не сказать), —тогда, ах если бы (иначе я боюсь),тогда Барановым и Долиным клянусь:что без музеев (из последних силя в них всегда, как сирота, ходил),без этих шариков, которые всегдаот нас не улетали никуда —без них без всех – я упаду во тьмуи никого с собой – не утяну.

«Мне стыдно оттого, что я родился…»

Даниле Давыдову

Мне стыдно оттого, что я родилсякричащий, красный, с ужасом – в крови.Но так меня родители любили,так вдоволь молоком меня кормили,и так я этим молоком напился,что нету мне ни смерти, ни любви.С тех самых пор мне стало жить легко(как только теплое я выпил молоко),ведь ничего со мною не бывает:другие носят длинные пальто(мое несбывшееся, легкое мое),совсем другие в классики играют,совсем других лелеют и крадути даже в землю стылую кладут.Все это так, но мне немножко жаль,что не даны мне счастье и печаль,но если мне удача выпадает,и с самого утра летит крупа,и молоко, кипя или звеня,во мне, морозное и свежее, играет —тогда мне нравится, что старость наступает,хоть нет ни старости, ни страсти для меня.

«И чтобы жизнь твоя всю жизнь стоймя стояла…»

полстолетья спустя

без посвященья

1.
И ЧТОБЫ ЖИЗНЬ ТВОЯ ВСЮ ЖИЗНЬ СТОЙМЯ СТОЯЛАОДНИМ УПРУГИМ И ЦВЕТУЩИМ КУБОМИ ЧТОБЫ ВСЕ ЭТО ТВОЕЙ МОГИЛОЙ СТАЛО,НО ТОЛЬКО Я ТВОЕЙ МОГИЛОЙ БУДУ.
2.
Это я —в середине весны, в твердой памяти, в трезвом уме,через головы всех,из сухого бумажного ада —это я – так свободно —к тебе обращаюсь,к тебе,от которого мне – ничего, кроме жажды, не надо.
3.
Потому что сейчас —через почки и глыбы идя,из-под почек и глыб – я сейчас так отчетливо знаю,что из всех претендентовты – все ж таки выбрал – меня,потому что я старше тебя и себя защищать не желаю.
4.
Это ты полстолетья спустя —ты с меня соскребешь эту ложьи возьмешь,как тюльпан, как подростка, за мою лебединую шею.Только что ж ты так долго,так долго навстречу идешь,только что ж это я —так безропотно – ждать не умею.
5.
О, как тужатся почки в своем воспаленном гробу,как бесстыже они напряглись, как набухли в мохнатых могилах —чтобы сделать все то, чего я – не хочу, не могу,не желаю, не буду,не стану, не должен,не в силах.
6.
Но зато я способен бесплатно тебе показать(все равно ведь уже никуда не сдрыснуть и не деться),как действительно надо – навстречу любви прорастать,как действительно надо – всей жизнью — цвести и вертеться.…За одну только ночь, в преждевременном взрыве листвы,все так жадно рванулось – с цепи,все так жарко – в цвету – пламенеет.Вот и я —отпускаю тебя – из прохладной своей пустоты,потому что никто (даже я) на тебя этих прав — не имеет.
7.
И не важно, что, может быть, явсе, что есть у меня, – отпускаю.Эта жизнь и могила – твоя.Золотая она, золотая.

«Я душный воздух пил в советской школьной форме…»

Я душный воздух пил в советской школьной форме,а через двадцать лет в июле шла гроза,а я сидел и рвал – с тоской и c корнемиз наших писем наши имена.Я с кровью рвал, что было между нами,как сорняки, когда в руках – земля:фиолетово-желтый воденников, васильковая мелкая Аля,подзаборная Лена – и красного с черным тебя.Я всех швырял – перед грозой, в июле,без права переписки так сказать:папу, мачеху, маму, Андрюшу, Полину и Юлю(почему-то мне именно Юлю особенно страшно швырять).Но я сказал сестре: – Не бойся, дорогая,сестра моя и брат, я – уходящий в тьму,всех тех, кто жил со мной, благословляю,лиловым брюхом, синеглазым краем,грозой, ползущей в письма и в листву.Наоборот – сквозь сон прерывистый и лживый,под стук мяча и визги во дворе —я слышу всё: вы счастливы и живы,и вы намерены жить долго на земле.Но что же делать мне с обрывком и осколком,с куском, изорванным в сиреневую мглу,от Сени, мальчика, от моего ребенка:– … меня, и глупую любовь мою.

«Опять сентябрь, как будто лошадь дышит…»

Опять сентябрь, как будто лошадь дышит,и там – в саду – солдатики стоят,и яблоко летит – и это слышно,и стуки, как лопаты, говорят.Ни с кем не смогни свыкнуться, ни сжиться —уйдут, умрут, уедут, отгорят —а то, что там, в твоем мозгу стучится,так это просто яблоки стучат.И то, что здесьсейчас так много солнца,и то, что ты в своей земле лежишь,надеюсь, что кого-нибудь коснется.Надеюсь, вас. Но всех не поразишь.А раз неважно всем,что мне еще придется,а мне действительно еще придется бытьсначала яблоком, потом уже травою —так мне неважно знать: ни то, что будет мною,ни то, что мной уже не сможет – быть.А что уж там во мне рвалось и пело,и то, что я теперь пою и рвусь,так это все мое (сугубо) дело,и я уж как-нибудь с собою разберусь.Смирюсь ли я, сорвусь ли, оскудеюили попробую другим путем устать,я все равно всегда прожить сумею,я все равно всегда посмею стать.Но – что касается других:всех тех, которых нет,которых не было,которых много было —то если больно имглядеть на этот свети если это важно вам – спасибо.

«Когда бы я как Тютчев жил на свете…»

Когда бы я как Тютчев жил на светеи был бы гениальней всех и злей —о! как бы я летел, держа в карманеСтромынку, Винстон, кукиш и репей.О как бы я берег своих последнихдрузей, врагов, старушек, мертвецов(они б с чужими разными глазамилежали бы плашмя в моем кармане),дома, трамваи, тушки воробьев.А если б все они мне надоели,я б вывернул карманы и тогдаони б вертелись в воздухе, летели:все книжки, все варьянты стихтворений,которые родиться не успели(но даже их не пожалею я).Но почему ж тогда себя так жалко – жалкои стыдно, что при всех, средь бела дня,однажды над Стромынкой и над парком,как воробья, репейник и скакалку,Ты из кармана вытряхнешь – меня.