Когда Шустрик проснулся почти в полной темноте, которая стояла в шахте, к нему вернулись привычное чувство утраты и его безумие, тупая головная боль, неприятное ощущение мучающей его влажной накладки, которая нависала над правым глазом, и мысли о том, что они с Рафом — бездомные псы, беглецы, которые вольны теперь выживать сколько смогут в этом неестественном и незаконном месте, о происхождении которого они практически ничего не знают. Шустрик не знал даже обратной дороги в Центр, не знал он и того, надумай они и впрямь вернуться, примут ли их обратно. Как знать, может, белохалатники или табачный человек уже пришли к выводу, что Шустрика с Рафом следует убить. Несколько раз Шустрик видел, как больных собак выносили из клеток, но их никогда не приносили обратно. Он вспомнил Брота, пса, которого, так же как и его самого, усыпили белохалатники, а проснувшись, Брот обнаружил, что ослеп. Несколько часов Брот вслепую бродил по своей клетке, а потом пришел табачный человек и увел Брота из собачьего блока. Шустрик хорошо помнил его отчаянный и безнадежный скулеж. Сам Шустрик не боялся ослепнуть, но вот если его припадки и галлюцинации участятся и усилятся, тогда… Он поднялся с сухого щебня, на котором только что спал.

— Послушай, Раф! Не убьешь ли ты меня? У тебя получится. Это совсем нетрудно. А, Раф?

Раф проснулся в тот самый миг, когда перестал чувствовать своим боком теплый бок Шустрика.

— О чем это ты толкуешь, недоумок? Что ты такое сказал?

— Так, ничего, — ответил Шустрик. — То есть если я превращусь в осу, то есть в червяка… точнее, если я юркну в желоб… Ох, Раф, не бери в голову… Как там твоя лапа?

Раф встал, наступил на свою раненую лапу, взвизгнул и снова улегся на щебень.

— Я не могу наступать на нее. И вообще, я чувствую себя совершенно разбитым. Так что я намерен лежать тут, покуда мне не станет лучше.

— Раф, ты только представь себе, что все эти камни превратятся вдруг в мясо…

— Чего-чего?

— Печенье падает с крыши…

— А ну-ка ляг сейчас же!

— И выходит животное без зубов и когтей, сделанное из одной конской печенки…

— Что ты хочешь сказать? Как это возможно?

— Ах, я, понимаешь, видел, как дождь шел снизу вверх, от земли к тучам… и еще черное молоко…

— Ты пробудил во мне голод, паршивец!

— А пойдем ли мы наружу, ну, ты понимаешь… как вчера?

— Сегодня я не могу, Шустрик. Пока не поправлюсь. Еще одна такая встряска… Нет, нужно немножко подождать. Завтра…

— А давай сходим туда, где лежит та овца, — сказал Шустрик. — Там осталось еще много.

Он быстро побежал к аркообразному выходу, а Раф еле-еле ковылял следом за ним. Дело было после полудня, красное октябрьское солнце уже клонилось к закату и бросало прямые лучи на лежащую ниже долину Даннердейл. Далеко внизу Шустрик видел рыжевато-бурые папоротники и подернутую рябью поверхность озера, коров на зеленых лугах, серые скалы, деревья в багряной листве и беленые домики, такие мирные и чистенькие, словно они были запечатаны под золотым стеклянным колпаком. Однако само солнце, которое известным образом и обуславливало все это спокойствие, вовсе не разделяло его и, казалось, плыло в жидкой синеве небес, покачиваясь на волнах перед глазами, словно некая громоздкая, расплавленная масса, медленно плывущая к западу в холодном потоке, который хоть и остужает его немного, но не может остудить окончательно. Шустрик стоял у выхода, улавливая в осеннем воздухе запахи теплой травы, сухого папоротника и болотного мирта. Накладка сползла ему на глаз, и он тряхнул головой.

— Интересно, была ли на свете собака, которая умела летать?

— Была, — не задумываясь ответил Раф. — Только вот белохалатники подрезали ей крылышки, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

— И что же вышло?

— Больше не летает.

— Ну, у нас дела обстоят значительно лучше. Я буду идти еле-еле, как ты скажешь.

Раф медленно поковылял вперед, и они направились в сторону ручья. Это был день святого Мартина, было безветренно и тепло. Шустрик приободрился и весело шагал по мху, шлепая лапами по мелким лужам и подпрыгивая на месте в неловких попытках поймать поднятую из травы трясогузку.

Им недолго пришлось разыскивать брошенную овцу. Еще прежде чем они учуяли ее, они услышали хриплый клекот двух канюков и вскоре увидели их, копошащихся и взмахивающих широкими крыльями подле оставленной ими добычи. Когда собаки приблизились, большие птицы повернули головы и злобно посмотрели на пришельцев, однако почли за лучшее подняться в воздух и улетели прочь в направлении озера.

— Тут остались совсем крохи, — недовольно сказал Раф, сунув морду в кишащие мухами кровавые останки.

Шустрик не приближался и с опаской осматривался вокруг.

— Это не только канюки. Тут были и другие…

— Верно, — согласился Раф, подняв голову. — Я чую. Только не пойму, что это такое. Этот запах злит меня… — Раф прошелся вокруг. — Я найду его! Этот запах, он что-то вроде мышиного, — сказал Раф, и при этом изо рта у него потекла слюна.

— Да ладно тебе, — успокоил его Шустрик, придерживая передней лапой овечий окорок, который он принялся рвать зубами. — Сейчас его тут нет.

— Так-то оно так, — согласился Раф. — Засел где-нибудь неподалеку и следит за нами.

— Это дело поправимое, — заметил Шустрик. — Не будем ничего тут оставлять. Съедим сколько влезет, а остальное унесем в рододендроны — каждый по здоровому куску.

В пещеру они вернулись уже сильно после полудня, Шустрик — с передней овечьей ногой, а Раф — с дурно пахнущими остатками окорока. Некоторое время они блаженствовали, лежа на травке перед входом и нежась на солнышке, и в шахту зашли только с наступлением сумерек, когда прохладный западный ветер поднял рябь на поверхности озера. Шустрик поскреб лапой щебень и устроил себе неглубокое уютное гнездышко, после чего улегся в него с приятным чувством сытости и вскоре крепко уснул.