– Каждый народ по эту сторону Антареса спит и видит эризианцев своими предками, хотя никто никогда не нашел ни единой косточки, изображения или хотя бы... – с жаром начал Маккой, но был прерван Картрайтом.

– Спасибо, джентльмены. Я разделяю вашу точку зрения и тоже считаю, что совместные раскопки, длись они час или целое столетие, принесут нам много пользы.

– Но все эти странные требования ромуланцев... – сокрушенно покачал головой Маккой. – В случае их выполнения ромуланцы получат слишком большую выгоду, черт возьми. Не удивлюсь, если они укажут нам, каких археологов взять с собой, а каких оставить дома.

Адмирал обменялся быстрым взглядом с президентом, а затем с подозрением посмотрел на доктора.

– Должен заметить, что вы недалеки от истины. По крайней мере, в той части, которая касается начальника нашей археологической экспедиции.

– Вы шутите! – взорвался Маккой, но выразительный взгляд Кирка остудил его пыл.

По лицу Райли пробежала легкая тень удивления, но он предпочел сохранить дипломатическую выдержанность.

– Иногда эмоции нашего доктора бывают... слишком резкими, – объяснил Кирк. – Но я не могу не разделить его... как бы точнее выразиться... удивления. Отклонить кандидатуру определенного дипломата – это я еще могу понять. Но в данном случае... Откуда вообще ромуланцы знают что-либо о наших археологах?

– Они уже раньше имели с ними дело, – вмешался в разговор президент.

– Ромуланцы уточнили, что это просьба, а не требование. Позволю себе зачитать отрывок из послания комитета: "... в порядке удовлетворения ее жалобы на тех, кто мешал ей в работе и строил ей и ее коллегам козни от имени Ромуланской Империи..." Ее присутствию на Темариусе, как видно, ромуланцы придают большое значение.

– Так кто же она? – спросил Кирк. – И согласна ли она стать начальником экспедиции?

– Ее зовут Одри Бенар. Ее согласия мы еще не получили, но Ухуре уже объявлено о назначении начальника археологической экспедиции.

С восхищением рассматривая украшенный классическими барельефами фасад Линкольновского Филармонического Центра, Ухура поймала себя на мысли, что в такой храм нужно приходить вовсе не по тому делу, которое привело ее сюда. Может быть, не вызовись она сама, кто-нибудь другой справился бы с этим заданием лучше. Например, адмирал Картрайт или даже сам президент.

Впрочем, если бы Бенар получила официальную просьбу в откровенной, хотя и несколько извинительной форме от кого-то из этих двоих деятелей, то у нее почти не осталось бы выбора. Но имея дело с рядовым гражданином, к тому же женщиной, доктор Бенар, возможно, согласится принять участие в миссии добровольно, а не будучи зажатой в тиски официальной "просьбы".

Подбодрив себя, Ухура вошла в помпезное здание, быстрым деловым шагом пересекла богато убранное фойе и оказалась в огромном концертном зале, наполненном хаотическими звуками настраиваемых инструментов. Зал был пуст, лишь в первых рядах у самой оркестровой ямы сидели несколько человек. Это были, видимо, друзья музыкантов или кто-то из администрации.. После нетерпеливого постукивания дирижерской палочки и непродолжительной паузы из оркестровой ямы раздались первые аккорды Седьмой симфонии Бетховена.

Остановившись у самого входа, Ухура зачарованно слушала бессмертные звуки. "Есть все-таки вещи, – с теплотой подумала она, – которым не страшны столетия."

На какое-то время Ухура даже забыла, зачем сюда пришла. Творения Людвига ван Бетховена будут жить вечно, думала она. И через четыре века после смерти композитора ежегодно его музыка, звучит на различных фестивалях в Зальцбурге и Вене, Токио и Сиднее, не говоря о других, тоже развитых в культурном отношении планетах Федерации.

Трудно даже представить, что было время – если судить по историческим источникам – когда компьютеризированные произведения скандального Муга заполонили собой все сцены, подмостки и эфир Федерации, а живые звуки великих композиторов были под угрозой полного забвения. В те годы во всей Федерации нельзя было найти для оркестра и нескольких квалифицированных музыкантов. Возрождение живого звука произошло лишь в двадцать втором веке.

Ухура осторожно подошла к сцене и заглянула в оркестровую яму. Она с восхищением наблюдала за игрой музыкантов и вдохновенной работой дирижера, восторгаясь той координацией и слаженностью, с которой дюжина совершенно разных людей рождали то божественное, что называется Музыкой. Ухура любила музыку, знала в ней толк и считала себя довольно сносным исполнителем. Но, окажись она на секунду в таком большом и профессиональном коллективе, вмиг ощутила бы себя беспомощным дилетантом.

Наконец, после очередного недовольного постукивания дирижерской палочки, вновь воцарилась тишина. Ухура так и не поняла, чем именно недовольна изящная молодая дирижер. Ни фальши, ни единого диссонирующего аккорда не заметила внимательно слушающая гостья.

– Господа виолончелисты, – начала дирижер низким, даже несколько грубоватым голосом. – Я понимаю, что трудно выдержать напряженный темп в этих тактах, но уверяю вас это возможно. Ваше исполнение пока очень далеко от совершенства.

На лицах музыкантов появились легкие виноватые улыбки.