Я брезгливо скривилась.

— Ты бессердечная, ты знаешь об этом? Не думаю, что ты знаешь, что такое любовь — если бы ты действительно любила его, ты не поступила бы так с нами обоими!

— Прости меня, — тихо просит она, и я чувствую очередной укол раскалённой арматуры в самое сердце. — Я должна была рассказать тебе, я знаю, но мне было страшно; я боялась, что ты перестанешь со мной разговаривать после такого… Станешь смотреть, как на ущербную…

Цепляю на лицо циничную улыбку сквозь слёзы.

— Знаешь, а это неплохая идея, — согласно киваю. — Вот только, скажи ты мне об этом тогда, четыре года назад, к сегодняшнему дню я бы уже давно остыла и простила тебя. А так ты лишь отсрочила свой приговор, который я собираюсь исполнить.

Подхожу к двери и распахиваю её гораздо шире, чем нужно для того, чтобы Яна убралась из моей комнаты.

— Уходи.

У меня было дежавю после вчерашнего разговора с Егором, за одним-единственным исключением: сейчас передо мной не парень, с которым я знакома три недели, а сестра-близнец, которая была рядом все двадцать три года моей жизни.

Тем больнее мне было сейчас.

— Оля, пожалуйста, позволь объяснить!

Мне невыносима мысль о том, что сейчас мы расходимся — будто разделённые сиамские близнецы, вынужденные отныне каждый жить своей собственной жизнью.

Отворачиваюсь от сестры, потому что чувствую, что ещё чуть-чуть — и я расплачусь и прощу её, а это будет значить, что я позволяю и дальше вытирать об себя ноги.

Яна выходит в коридор, продолжая тихо рыдать, а я захлопываю за ней дверь и второй раз за сутки сползаю по стенке.

Если мне вчера казалось, что я испытывала боль, то я на тот момент просто не представляла себе, что это такое. Я была морально убита и раздавлена; близняшке было ещё хуже, и это усугубляло моё состояние, и не было никого, кто мог бы помочь мне справиться с этим. Сейчас мысль о том, чтобы пожить немного у бабушки, не казалась мне такой уж трусливой: мне срочно нужен тайм-аут, чтобы прийти в себя и научиться заново дышать.

От звука неожиданно зазвонившего дверного звонка я буквально подпрыгнула на месте; не хотелось столкнуться в коридоре с сестрой, но в итоге любопытство всё же победило, и я тихо выскользнула из комнаты.

В пороге стоял… Демьян, собственной персоной.

— О, какие люди! — радостно воскликнул папа и протянул Стрельцову руку для рукопожатия.

Хитро прищурившись, Демьян схватил отца за конечность и притянул в свои медвежьи объятия.

— Привет, брат, — так же радостно отвечает мужчина, а потом обводит глазами прихожую, натыкается на меня и, кажется, тут же забывает обо всех остальных, сосредоточившись исключительно на мне. Его лицо тут же принимает выражение обеспокоенности и участия. — Что случилось, малышка?

Пока мужчины обнимались, я успела на короткий миг забыть о том, что пережила пару минут назад, но стоило Демьяну спросить, как рыдания снова начали душить меня. Не знаю, что послужило катализатором — не то забота в его голосе, не то ласковое обращение ко мне, но что-то внутри рухнуло.

Вот я стояла у двери в свою комнату, а вот уже мчусь сквозь коридор сломя голову и бросаюсь на шею к Стрельцову, который, к слову, ни капли не возражает. Наоборот, стоило мне, словно обезьянке, обвиться вокруг него всеми конечностями, как он сгрёб меня в такие же медвежьи объятия, в которые не так давно угодил папа. Он ничего не спрашивал и не пытался отстраниться, — просто обнимал одной рукой, а второй успокаивающе гладил по голове.

Не знаю, как долго мы давали повод для инфаркта моим родителям — час, месяц, год или всего секунду — но прорыдавшись на его плече, мне действительно стало легче. В надёжном коконе рук Демьяна мне было тихо и спокойно, словно они как барьеры защищали меня от любого негатива извне.

Жаль, что нельзя было спрятаться в них до конца своей жизни…

От подобной мысли глаза мои резко распахиваются и встречаются взглядом с глазами Стрельцова, в которых отражается отнюдь не дружеская поддержка.

Или всё-таки можно?

Никогда не думал, что в своей жизни буду о чём-то сожалеть; даже когда отказался ехать в Швейцарию по обмену, это всё казалось каким-то несерьёзным и ненужным. В конце концов, наша семья была довольно обеспеченной, и при желании я мог увидеть любой уголок земли в любое время года.

И вот я встречаю свою мучительницу, которая и не мучительница вовсе, а та, от кого у меня в прямом смысле слова сорвало крышу к чёртовой матери. Это даже несмотря на то, что я был уверен в её причастности к тому, через что я прошёл четыре года назад — даже это не отрезвляло мозг от того, чтобы влюбиться в неё. И вот теперь, когда оказывается, что она совсем не та, за кого я её принял — хотя в это трудно поверить, учитывая, что её лицо калёным железом отпечаталось в памяти — отпала единственная причина, по которой я не должен был строить с ней отношения, но Оля стала далека от меня, как никогда прежде.