В один из этих странных дней они познакомились. Он шел вдоль тенистой аллеи, а рядом шумело шоссе, и чующие близость выхлопных газов деревья печально роняли на землю сероватые листья. Аллея была покрыта серыми трупиками листьев, он хорошо запомнил этот момент, потому что именно тогда увидел ее. Она сидела на покрытой облупившейся краской скамейке и читала. Может быть именно это заставило его лишний раз взглянуть на свой будущий объект воздыханий. Он любил книги, до этой поры они были первой и единственной настоящей страстью. Нет, он не верил в любовь с первого взгляда. Сама эта идея, дурацкие сцены в любовных романах, вызывали у него лишь кривую циничную усмешку. Он был снобом. У него было мало друзей - людям претила его эмоциональная холодность. И даже многогранное его образование и высокий КИ, скорее отталкивали, чем притягивали потенциальных приятелей. Он писал стихи - мрачные наполненные жестоким цинизмом, и обреченностью строки. Никому их не показывал, и в этом был прав. Она была другой - живее, веселее, общительнее, а самое главное она была очень терпелива и в меру практична. Во всяком случае, подняв глаза на задавшего ей какой то вопрос человека, она вдруг увидела не неряшливо одетого в темное человека с тоскливыми глазами, а пресловутого принца в белоснежных одеждах. А он? Он не умел общаться с женщинами, и потому, как-то само самой опустившись на скамейку рядом с ней завел разговор о книгах, да об окружающей тоскливой жизни. Ему было плохо в тот день, и в день до этого и на прошлой неделе липкая паутина вялотекущей депрессии удерживала его в своих черных пеленах. Он рассказывал ей, как выглядит жизнь если смотреть на нее сквозь дымчато серые очки, когда яркие краски сглаживаются, а яркие события если и случаются, то проходят как мимо тебя. Он говорил, что завидует тем другим - этому пестрому люду, что идет мимо по улице, завидует их возможности наслаждаться бытием (ему казалось, что большинство из окружавших его людей безмятежно счастливы - обычная фантазия таких как он). Проведя руками, вдоль улицы рассказал о той стене, что отделяет его от остальных людей, которую может быть и можно разбить, вот только для этого нет ни сил не желания. Он говорил много и жарко, сам того не замечая все громче. Ему давно хотелось выговориться. Она слушала, как я уже говорил, она была терпеливой, и почти не вникала в сказанное, а только смотрела на него. Он был похож на большого ребенка. В конце-концов он выговорился и умолк, а потом неожиданно для себя предложил ей как ни будь встретиться и поговорить, просто поговорить о чем ни будь. Она согласилась - кто знает почему? Чем он вообще ее привлек. Он поднялся со скамейки, и поспешно распрощался, а потом ушел дальше вдоль аллеи, и желтые листья летели ветру в след. По дороге он отругал себя за излишнюю говорливость. Он убеждал себя, что это дурацкое ни с того ни с сего назначенное свидание, принесет только вред. О да, самокопания были его коньком. Вот только на этот раз внутренний голос - холодный бесстрастный логик вдруг потерял силу и доводы его были неубедительные. Надежда - странная надежда непонятно на что вдруг очнулась от летаргического сна в этом уставшем от жизни человеке и зацвела. Он хотел вновь настроиться на отстраненный философский лад и не смог. Он укорял себя и называл сопливым подростком, у которого чувства главенствуют над разумом, но и это казалось таким незначительным. Против воли он вдруг улыбнулся, впервые за многие дни, и лицо его, усталое и угрюмое обрело неожиданно некоторую красоту. Он не знал этого, но природа не обделила его внешностью и он вполне мог бы стать любимцем женщин, если бы был как все. Но он не был. Он уже давно распрощался с мыслью, что может жить также как и окружающие его люди. А дома оказалось, что весь тот хрупкий многослойный быт, которым он занимал свой досуг перестал иметь всякое значение. Раковина в которую он себя заключил - та самая о которой упоминал в дневнике обуреваемый тоской сосед Влада, тоже кстати имеющий схожий характер - дала трещину и весь огромный цветной мир хлынул сюда, внутрь, и захлестнул его потоком новых ощущений. И хотя он дал себе клятвенное обещание, что на свидание не пойдет, он разумеется пошел. Был тихий вечер второй половины лета - в садах зрели яблоки, и в воздухе витал неуловимый сладкий запах, все вокруг буйно жило, цвело и растило плоды. Они встретились у Старого моста, и некоторое время стояли, облокотившись на крашенные черной краской чугунные перила и смотрели, как несутся мимо воды Мелочевки. Сады на правом ее берегу активно зеленели, и в это время, перед наступлением ночи, река обрела даже некую красоту. Двое смотрели, как солнце склоняется к горизонту, облака наливаются светом, готовясь одарить город очередным изумительным летним закатом и разговаривали о пустяках. У него вдруг обнаружилось чувство юмора - черное и циничное, но оно было, и она улыбалась его каламбурам. Вечер завершился стандартно, но так как он еще никогда не переживал ничего подобного, то последующие события казались ему дивным сном, которому вроде бы не место в окружающей серой действительности. Они гуляли по городу, сначала по Верхнему, а потом пересекли Мелочевку и углубились в спутанные узкие улочки Нижнего. Как раз в тот день зажглись впервые костры, и абсолютно доселе незнакомый люд стал собираться вокруг них, разговаривать за жизнь. И они тоже подсели к одному из костров, и сидели рядом и смотрели как пляшет огонь - вечное завораживающее зрелище. Потрескивали заботливо принесенные поленья, красные искры прыгали вверх в летнее небо и поблескивали оранжевым глаза людей и было что-то в этом неожиданных людских сборищах. Ведь в те дни, когда вспыхнули эти костры, нарастающий вал жестокости в городе на некоторое время приуменьшил свою буйную силу. Пусть и не надолго. Поздно ночью они распрощались на мосту и разошлись в разные стороны. Он отправился в район Школьной, где жил, а она к Центру. Совершенно одуревший от нахлынувших на ощущений, бесшабашно топая посередине большой Зеленовской улицы, он неожиданно понял что счастлив. Это было очень глупо (и совсем не было повода, потому что он считал поводом для счастья лишь некое событие вселенского масштаба), это было совсем мелко и примитивно, дурацкая игра гормонов и химических реакций. Но, факт остался фактом - он шел посреди улицы и вся та грязь, все разложение, что раньше бросалось ему в глаза, в чем он купался и что смаковал больше не казалось чем-то значащим. Он любил эту ночь, любил весь мир, и шагал не чуя под собой ног отстраненных и возвышенный и одетый в душе в эмпирическое подобие белых одежд. Вот такое, бывает, случается с жесткими циниками, ведь известно - чем крепче наружная броня, тем мягче и ранимее то что сидит под ней. И если уж ктото добрался до этого розового и восторженного слизняка, тот, считай, получил над ни полную власть.

Но он всего это не знал - он был наивен и восторжен, как пятнадцатилетний юнец, хотя он уже довольно давно вышел из подросткового возраста. Чувство в существование которого он не верил, вдруг накрыло его как могучий, брызжущий пеной прилив, и, казалось, вымыло из души всю грязь и мерзость, и то недоверие к людям, что там скопилась. Поэтому он шел, едва касаясь ногами асфальта, а то, в чем он до сих пор не смог себе признаться уже вовсю распахнуло крылья и летело над ним и впереди него.

7.

В начале августа Владиславу стало казаться, что-то не так. Что-то изменилось и, похоже не в очень хорошую сторону. Что? Он конкретно не знал. Но сотни неприятных мелочей, не складываясь в отдельную картину, между тем, давали странное ощущение, похожее на струйку холода между лопатками. Страх, тревога? Отчего это все. Сергеев дописал статью Краеведческому журналу, сопроводил ее гневным письмом его главредактору, в котором сказал что посылает окончательный вариант своего творения, и если он не подойдет, то он, Владислав порывает с журналом всякие отношения, а главредактор пусть подавится своим гонораром. Отбарабанив следующее послание, Сергеев гневно грохнул энтером, и заставил модем набирать номер местного провайдера. С десятой попытки приобщившись к свету высоких технологий, гневным тычком мыши отправил письмо, которое нехотя начало выливаться на свободу через тонкий гнилой телефонный провод. На середине оборвалось, и модем погасил две трети своих глаз с резким щелчком. Влад подавил гневное восклицание - настроеньице было не очень, если не сказать хуже. И день вроде был яркий солнечный, и листва вовсю шумела, только вот оставалось ощущение, будто все это как-то запылилось, покрылось тоникой серо-черной тканью. Фатой. Очень знакомое чувство, он испытал его, когда шел вместе с Дивером на место давешнего побоища. Но тогда это хоть как-то можно было объяснить, был сумрачный день, обшарпанные дома вокруг, общее гнетущее впечатление. Вздохнув, он стал названивать вновь. Легонько потренькав набором, модем вышел на линию. Раздался протяжный длинный гудок, затем еще один. И еще. Влад недоверчиво хмыкнул. Третий гудок - брат близнец первых двух. С щелчком модем отключился. -"Неправильный номер?" - подумал Сергеев и снова включил дозвон. Эффект был тот же. Вернее сказать, не было никакого эффекта. Там, на сервере и не собирались отвечать. И самое странное было то, что больше линия не была занята. Хорошо, сервер может зависнуть, но многочисленные его пользователи не перестанут звонить в то же мгновение поняв неким метафизическим способом бесполезность своих усилий. Только что он звонил. И линия была занята. -Да что же это?
– спросил Влад у равнодушно помаргивающего монитора. Полчаса спустя он окончательно понял, что в интернет сегодня не попасть. Провайдер, единственный провайдер на весь город перестал работать. Накрывалась статья в журнал и статьи в местные газеты. Влад неожиданно почувствовал себя, так словно лишился какой то конечности - эдакой длинной загребущей руки, которой можно было в один миг дотянуться до любой точки в городе. Сергеев очень надеялся, что связь рухнула не надолго. Перспектива достигать пороги редакций на своих двоих его вовсе не радовала. В конце концов он решил, что проблема требует неотложного решения, и необходимо посетить провайдера лично. С тем он и покинул свою пыльную, неприбранную квартиру и вышел в этот солнечный, но почему-то не радующий день. У подъезда ворковали голуби, а скамейка на которой обретались старые сплетницы была в этот день совершенно пуста и поблескивала вытертой до глянцевого блеска чужими задницами спинкой. На самой середине полированного дерева четко выделялась вырезанная ножом надпись: "Они уже тут", Влад снова хмыкнул, подумав, что это звучит как фраза из низкобюджетного фильма ужасов. -Мы уже здесь...
– произнес Владислав в пустоту, а потом озадаченно замолчал. В голову лезла всякая чушь. Голуби ходили под ногами, нежно ворковали и поглядывали на высокого человека то одним, то другим горящим оранжевым глазом. Чуть в стороне, у давно не вывезенной помойки птиц собралось великое множество никем не сгонявшиеся, они таскали всякую разлагающуюся дрянь, и пугливо разлетались, когда в их тесный кружок приземлялась потрепанная серая ворона. Владу почему-то пришло в голову, что мусорный бак не вывозили уже больше недели, вон отбросы живописной кучкой лежат вокруг ржавого короба, напоминая средневековые укрепления. А уж запах! То-то во дворе никого нет. Через узкую арку Владислав вышел на Школьную улицу, а с нее повернул на Стачика и позже на Верхнемоложскую. Движение было вялое, машин мало, а на каждом углу, напоминая безумной раскраски грибы выросли тенты уличных кафе. Там людей было много, столиков не хватало и некоторые принимали пищу стоя, задумчиво глядя вдоль улицы. Выглядело это так, словно весь район одновременно поразил тяжелый случай голода. Кучка автомобилей стояли нос к носу неподалеку - дверцы раскрыты, из нутра, смешиваясь, несется разноплановая музыка. Проехал старенький грузовик, душераздирающе скрежетнул передачей. В кузове было полным-полно древнего барахла. Пятидверный, дубовый на вскидку, шкаф выделялся среди него как Эверест среди остальных Гималаев. Пыль вилась за старой машиной, заставляла прищурить глаза. Когда он уже был неподалеку от Центра его окликнули. Влад обернулся, зашарил взглядом, пытаясь отыскать среди пестрой толпы позвавшего. Но тот нашел его сам: -Привет, журналист!
– бодро поприветствовал Степан, подходя. Выглядел он неплохо, если бы не подживающий синяк под глазом. -Здраствуй, - сказал Влад, а потом, чуть помявшись, добавил - а тебя что, уже выпустили? -Выпустили, - произнес Степан - как есть выпустили, - он осторожно коснулся фингала и добавил - и печать на прощанье поставили. Влад сочуственно покивал, не зная, что сказать, но Приходских позвал его по делу: -Слушай Влад, - быстро сказал он, - тут помощь нужна. -Моя помощь? Тебе написать что ни будь? -Да не!
– махнул рукой Приходских - не твоя, в смысле не конкретно твоя. Тут любой подойдет. У тебя как со временем? -Обширно, - сказал Владислав. -Ну, пошли, там недолго.
– И Степан за рукав увлек Сергеева в сторону одного из закрытых дворов. Окруженный со всех сторон бетонными коробами домов, двор этот как две капли воды напоминал Владу собственный. Даже горная цепь мусора у баков была примерно той же высоты. -А что, и у вас не вывозят?
– спросил Влад. -Что? А, да, не вывозят, - и Приходских - да теперь в городе вообще чертето твориться! Ну не суть, тут вещи дотащить надо. У меня тетка переезжает, надо бы мебель хоть частично погрузить. -Это здесь что ли?
– спросил Владислав тыкая пальцем в давешний грузовик, что устало пофыркивая примостился перед третьим по счету подъездом. В кузове его на этот раз был другой скарб, впрочем не менее древний. -О!
– выдал восклицание бывший сталкер - уже подъехали. Ну, нам же проще будет. У деревянного, крашенного жизнерадостной синей краской борта, Степана ждала низенькая, сморщенная до невозможности старушка, которая смотрела на подходящих строго и с некоторым раздражением. По долгу службы много общаясь с людьми, Сергеев сразу понял, что она сейчас скажет. И вправду, блеснув двумя стальными коронками в глубине рта, бабка сварливо высказалась: -Долго бегал!
– потом взгляд ее переместился на Влада и она добавила этот что ли помощник? Больно хилый. -Покидаете наш город?
– спросил Влад, не реагируя на "хилого". -Покидаю, - ответствовала бабка - в некотором роде. Да вы не стойте, там еще осталось. В этот момент дверь подъезда с грохотом отворилась и из темной его пасти появилось двое, волочащие массивный, почерневший от времени комод. Один из его ящиком наполовину выдвинулся и из-за этого сей предмет мебели стал похож на исполинскую собачью морду с высунутым устало языком. Причудливо изогнутые дверцы комода только дополняли сходство. А потом Сергеев увидел, кто тащит этот антиквариат, и удивился - потому что тащили его, отчаянно напрягаясь, те давешние ханурики, Степановы собутыльники. -"А с виду не скажешь, что могут такое утащить, алкаши заморенные". Подумал Влад. Но и для Степана эти двое стали самой настоящей неожиданностью. -И вы здесь?
– воскликнул он удивленно, вложив в это высказывание столько эмоций, что стал на мгновение похожим на актера в драматической роли. Ханурики, отдуваясь, приземлили комод на землю (ощутимо задев одной из его ножек за бетонную ступеньку, отчего она, ножка опасно скрипнула), и один снисходительно крикнул Степану: -Мы! Ты иди, иди, не стой столбом. Были они абсолютно трезвыми, как, кстати, и сам Степан. Влад попытался вспомнить, не этих или ударников наемного труда он видел вчера в невменяемом состоянии у палатки со спиртным, но так и не пришел к единому мнению - могли быть они, а могли и не они, эти алкогольная братия вся на одно лицо. Приходских затопал в темное нутро подъезда, озадаченно озираясь на принявшихся грузить шкаф собутыльников. Кажется он ничего не понимал. -И когда она их позвать успела?
– сказал он Владу, поднимающемуся позади по обшарпанным бетонным ступенькам. В подъезде было пыльно, темно и пахло кошачьими экскрементами. -Куда старушка то едет?
– спросил Сергеев. -А не знаю, - ответил сталкер, - не говорит. Сказала, все сама сделает. И вишь делает! -Разве такое бывает? Ты же ее родственник и не знаешь, куда она едет? -Ага, родственник, - ослабился Степан - и причем единственный. И мне!
– с громогласным пафосом воскликнул он - Единственной родной душе не сказала! В крохотной однокомнатной квартирке подняли расшатанный столик с резными ножками - единственный оставшийся предмет обстановки предмет и поволокли его вниз, то и дело задевая за стены, густо исписанные неандертальским граффити. Подъезд был старый, заслуженный. У выхода возня с мебелью уже закончилась. С трудом погрузив столик на грузовик, Степан взял у бабки ключи от квартиры и побежал наверх. Влад было дернулся за ним, но раздумал. Старуха обреталась рядом. -Что ж вы Степану не скажете куда уезжаете? Он же должен знать... наконец сказал Сергеев. -Ничего он не должен, - оборвала его старуха, - а то сдуру еще за мной попрется. А я уже старая, - неожиданно добавила она - мне теперь один путь - в землю. Вот туда я считай и собралась.
– После этого несколько претензионного объявление старая тетка Степана повернулась и неторопливо побрела к кабине грузовика. На приступке она остановилась, и добавила с некоторой теплотой: -Степану скажи, что б не волновался. Они, знают куда ехать, - и она кивнула в сторону снисходительно скалящихся хануриков в кабине (один из них сел за руль, хотя раньше Влад был уверен, что эти двое машины отродясь не имели) Довезут. Сергеев хотел, было, хоть что-то сказать, чтобы подождала Степана, пока он спустится вниз, а потом раздумал. В конце концов проблема здесь была, похоже, сугубо личного характера. Грузовик взревел двигателем (клапана которого отчаянно стучали), с треском включил передачу и отчалил, производя столько шума, что в окна соседних домов один за другим появлялись силуэты озадаченных жильцов. Из подъезда выскочил Приходских, все еще с ключами в руке, и ошеломленно проводил взглядом уезжающий грузовик. -Как это?
– тупо спросил он. -Степан, - сказал Влад - это конечно не мое дело, но эта твоя родственница, она на учете не состояла у врачей? Но Приходских качнул головой. Сказал:

– Вот оно как обернулось... Знаешь, Влад - он повернулся к Сергееву - Если какие соображения будут, ты звони. Тебе телефон продиктовать? Владислав качнул головой, он его помнил. -Тогда до скорого. Извини, дела есть. Спасибо что помог.
– И Степан поспешно зашагал прочь, в сторону, куда только что уехал грузовик. На полпути он заметил, что все еще сжимает ключи от бабкиной квартиры, и засунул их в карман. Пожав плечами, Владислав пошел в сторону прямо противоположную. Все происходящее заставляло задуматься, что не только Степанова бабка находится на учете у психиатра. Возможно, что и у ее племянника с головкой проблемы. Все-таки затянувшийся бытовой алкоголизм... И эта фраза старухи - мол в землю ей пора. Дурацкое выражение напомнило Владиславу его инструктора по вождению, большого мастера изречения психоделических истин. Одна из его любимых сентенций звучала так: "К пятидесяти годам вас потянет к земле" и имелось в виду вовсе не предчувствие скорой могилы, а всего лишь безобидное желание поземледелить, поокучивать грядки. Но тут явно речь шла не о грядках. И закапывать собирались совсем не старую проросшую картошку. Но оставался еще безвременно ушедший провайдер, а Влад твердо решил с ним разобраться. Поэтому он прибавил шага и свернул с Зеленовской на Центральную, а оттуда на Овечкину улицу, названную так не потому что здесь выпасали тонкорунных, а по названию речки Овечки, притока Мелочевки несправедливо загнанной в трубы при строительстве Верхнего города. Здесь стоял уродливый квадратный дом, построенный здесь ориентировочно в начале пятидесятых, и наверняка в то время выделялся на фоне многочисленных изб, и крохотных особняков составлявших в то время основной жилой массив заречной части города. Теперь же он был с трех сторон скрыт многоэтажными домами, двумя панельными и одним красным, кирпичным, прозванным в народе элитным, и в его окна почти никогда не заглядывало солнце. В этом кубическом уродце с незапамятных времен находилась Верхнегородская АТС, а с недавних пор, во флигельке под самой крышей приютился еще и интернет сервер. Путь к нему надо было знать, потому что дверь во флигель находилась позади здания, хитро маскируясь под дверь подсобки. Влад, впрочем все эти хитрости знал, и потому прошел на задний двор (как следует заросший лопухами и лебедой). Потянул на себя обитую крашенным жуткой оранжево-коричневой краской железом, дверь и стал подниматься по узеньким стертым ступенькам наверх. Тут всегда было грязно, но в этот раз уровень загрязненности превысил все мыслимые границы. На крохотной площадке между этажами растеклась белесая и жутко воняющая лужа, в которой медленно дрейфовала одинокая шкурка банана, похожая на распластавшуюся морскую звезду. Здесь же как уменьшенный вариант подводной лодки дрейфовала банка из-под тушенки с бока которой приветливо лыбилась нарисованная корова. Зрелище было еще то, и самое омерзительно заключалось в том, что этот дурнопахнущий океан занимал собой почти всю площадку, оставляя для прохода только крошечный перешеек. Влад брезгливо прошествовал по этой узкой тропинке, и чудом умудрившись не влезть в это месиво поспешил наверх. На следующей площадке его поджидало мусорное ведро темно-коричневого гнусного оттенка, лежащее на боку и рассыпавшее свое содержимое по ступеньками. Здесь же лежала высохшая куча перьев, среди которых угадывалось очертания скрюченной тонкой лапки - все что осталось от анонимного голубя. Здесь Сергеев остановился и со смешанными чувствами осмотрел россыпи мусора. Он не помнил, чтобы такой бардак царил в здании раньше. Чуть выше ступени были обшарпанны и с обколотыми ребрами, словно их погрыз какой то невменяемый и страдающий жутким голодом зверь. Крашеные темной краской стены пестрели занимательным мусорным чтивом. Дверь во флигель находилась на самом верху - как раз напротив однотипной двери на крышу, которая всегда была закрыта на замок. А для того, чтобы страждущий посетитель их не перепутал, на двери к свету высоких технологий помещалась соответствующая табличка, сделанная из выдранного из тетради клетчатого листа с надписью ручкой, и скотча. Только на этот раз и листка не было - только следы от липкой ленты, похожие на выросшую внезапно плесень указывали, что она здесь была. А потянув на себя эту, никогда не запирающуюся дверь, Владислав испытал самый настоящий шок, и в последующие две секунды начала августа этого года, ему даже казалось, что все это тяжелый шизофренический бред с многочисленными случаями ложной памяти. Нет, там не было сочащихся серой слизью многоглазых монстров, да и прекрасных до жути иных миров с бирюзовым небом, которыми так любят забавляться фантасты, тоже не было. Там даже не лежала гора кровавых тел и стены не пестрели дырками от пуль.

Самое страшное, что там вообще ничего не было - только пустое светлое помещение, без признаков мебели, или хотя бы хоть какого-то жилого духа. Пыль вилась в солнечном луче как стая мошек однодневок. На обшарпанных досках пола валялся полусгнивший матрас, из расползающихся швов которого выглядывала тонкая до полупрозрачности солома. Словно никогда и не было первого и единственного городского провайдера. Словно звонки Владислава и еще многих сотен других пользователей достигали этого помещения, этой пронизанной светом пустоты, а отсюда отправлялись куда то еще. А потом оттуда приходил ответ. Впору было не верить своим глазам. Как там у суровых сектантов - "если глаз твой смущает тебя, вырви и брось его от себя". Сознание, тот твердолобый логик, что живет в каждом из на, все еще дергался и пытался подогнать видимое глазами хоть под какую то материальную базу. -"Они съехали", - думал он, этот вечный поборник устоявшихся правил, и нерушимых законов вселенной, - "Сегодня с утра что-то случилось, и они уехали из этого помещения и, может быть, города". -После того, как я звонил?
– сказал Влад в слух, и сказанное отдалось слабым эхом как во всех пустых помещениях, - За два часа собрались и уехали?! Правда глаза колет? Она ведь лезла со всех сторон эта правда, из каждой щели между вытертых досок (раньше был линолеум), плясала с пылинками в солнечном свете падающим из окна (были жалюзи), ехидно ухмылялась со стропил (был навесной потолок, его то как успели смонтировать?!) И она была одна, бьющая сразу и наповал. В небольшом помещении под самой крышей кубического дома давно никто не жил. Ведь даже при спешном переезде (вернее именно при спешном переезде остается множество мелких и крупных следов свершившегося события - рваная упаковочная тара, обрывки газет, и канцелярского скарба в незапамятные времена завалившегося за отсутствующие ныне шкафы. Следы на полу, обрывки коммуникаций на стенах. Тут же не было ничего - просто чердачное помещение, пустующее уже много месяцев, а то и лет. Может быть здесь когда-то ночевали бродяги, судя по матрасу. Загаженная до невозможности лестница только подтверждала увиденное. Взгляд Влада метался туда-сюда по неприглядной комнате выхватывая все новые и новые подтверждения этой незамысловатой правды. Материалистичный безумец на заднем плане сознания еще что-то вещал, но голос его приутих и преисполнился неуверенности. -"Может быть это другой дом?" - предположил он и тут же устыдился собственной глупости. Еще бы, такой дом был один не только на весь район, а и на Верхний город, уникальное в своем роде здание. -Нет, - сказал Влад, - такого не бывает. Глаза говорили обратное. Вырывать и бросать их прочь от себя он не собирался, и потому прислонившись к не крашенной стене попытался привести свои смысли в порядок. Первый вопрос был таков: куда он звонил все это время, если тут ничего не было. Второй: если тут что-то было, когда все это исчезло? С этим было проще, последний раз Влад посещал флигель месяца три назад, когда просрочил с оплатой услуг и вынужден был скрипя зубами заключать новый договор. Значит за это время контора куда то переместилась. А номер? Отгадка пришла быстро, принеся с собой некоторое облегчение: просто фирма переехала, на другое ПМЖ, а номер оставила старый. -"И никого не предупредив?" - спросил логик. -Значит так, - сказал Влад. -"А звонок? Звонок то не проходил сегодня с утра!" Где теперь искать исчезнувшего провайдера Влад не знал. Он вообще не очень понимал что происходит. Ясно было одно, теперь до редакций надо будет топать ножками, сжимая в руках кипу бумаг. Добро пожаловать в прошлый век! Громкое курлыканье донеслось от окна. Влад поднял голову и увидел с пяток голубей, примостившихся на узком, скольком от помета подоконнике. Птицы дергали головами, разглядывая странного пришельца, не могли видно взять в толк, что он тут делает. Судя по всему людей они здесь увидеть не ожидали. Сергеев повернулся и зашагал прочь. У двери еще раз оглядел следы от скотча - единственное доказательство, что фирма провайдеров здесь все-таки была! А потом пошел вниз. Голова была тяжелая, и все время почему-то вспоминалась фраза дряхлой Степановой родственницы насчет ухода под землю. А фирма с работниками и дорогостоящей аппаратурой тоже под землю ушла? Вернее провалилась... На выходе он не удержался, и, обойдя дом, заглянул на АТС, вдруг и там пусто. Это было очень глупо и веяло паранойей, но он ничего не мог поделать. Но на телефонной станции было людно, в темных закоулках горели лампы дневного света, а в машинном зале как целая стая сорок трещали безостановочно реле станция была старая, обслуживала город с незапамятных времен. Персонал, по большей части женский, косился на него заинтересованно, но разглядев выражение его лица (напряженное, и недоверчивое), поспешно спешили покинуть зону его внимания. Владу ничего не оставалось, как отправиться обратно домой, и там попытаться реанимировать старенький черно-белый струйный принтер, которому теперь предстояло много работы. У одного из кафе, снимающего полуподвальное помещение рядом с обменной кассой сегодня было совсем тихо. Обычно здесь людно - народ идет обменивать кровно заработанные рубли на валюту и неминуемо наталкиваются на нечистых на руку деляг, что снуют в этой толпе, как акулы в косяке трески, и выискивают себе жертву. Предлагая обмен на лучших чем в кассе условиях. Но эту ловушку знает весь город и потому на удочку ловятся лишь приезжие, обычно остающиеся с пачкой фальшивых долларов на руках, после удачной вроде бы сделки. Впрочем причина сегодняшнего затишья была ясна - касса была закрыта, а на том месте, где ошивались ловцы удачи, сейчас стоял черный лакированный "сааб" 95, показавшийся Владу смутно знакомым. Пассажирское окошко машины было приоткрыто и над ним склонился выглядящий потасканным человек в старом плаще. Он внимательно слушал то, что ему говорили из "сааба" и времена истово кивал. Сцена была странная - не мудрено, что обменщики побоялись сегодня выйти на точку. На последней фразе из салона авто внимательный слушатель снова кивнул, с видом величайшей муки. Покосил глаза куда-то в сторону и Влад мог поклясться, пустил скорбную слезу. Зрелище было неприглядным до омерзения. Мотор машины взревел, с визгом покрышек она выехала на улицу и влилась в вялый поток автотранспорта. А Влад отправился дальше в настроении близком к похоронному. И тревога, необъяснимая тревога давала о себе знать, маячила на горизонте так и не оформившись во что-то узнаваемое. Дня через два позвонил Дивер. До этого звонка, жизнь текла вяло и была заполнена мелочными назойливыми делами - отрадой материалиста, который хочет спрятаться от выпавших на голову неприятностей. Статья, книжки, статья, поход за водой и вечерняя ругань в очереди, статья, поход за едой, очередь у прилавка. Упитанные люди со страхом голода в глазах, статья. Потом звонок телефона, и Дивер на проводе. -Что?
– спросил Влад. -Да я же хотел позвонить.
– Произнес Дивер, - рассказать. Ты готов слушать, в прошлый раз ты как-то неадекватен был. -Я и сейчас неадекватен. Скажи лучше, это мне одному так кажется, или в городе действительно что-то изменилось? -Изменилось.
– Бесстрастно сказал Дивер, - и не ты один это ощущаешь. -Тревога, да? -И она тоже. И люди ведут себя странно. Не замечал ничего такого? -Замечал, - сказал Влад, ему вдруг стало холодно, может быть виновата открытая форточка, ведь день сегодня выдался пасмурный, совсем, как тогда, когда они шли на площадь. -Бойня на дискотеке, это первая ласточка. Теперь все только хуже, - он помолчал, а потом спросил резко, - скажи мне Влад, ты действительно веришь в то, что я обладаю... ммм... некими способностями? -Не знаю, Михаил, - честно ответил Сергеев, - Наверное не верил... раньше. -Раньше все было по другому, - произнес Дивер, и от этой фразы Владу стало не по себе, ну просто неделя нехороших предчувствий, да и только.
– Слушай меня внимательно. Когда мы шли к площади, вокруг была такая мрачная тяжелая атмосфера. Ну просто тоска зеленая! Это влияло на настроение. А после... после того случая перед домом культуры вышло солнце, и все ожили и защебетали? -Да, это было. -На площади у меня случилось видение. Одно, Влад, из первых настоящих видений, так, что считая меня шарлатаном ты был прав процентов на восемьдесят. Я помню, что упал, ударился головой, а потом как бы воспарил и... -Увидел себя со стороны, - Сказал Сергеев, - да? -Влад не смейся. Мне снилось, что я птица, и весь город, и Верхний и Нижний, со всеми его закоулками подо мной.
– Голос Дивера вдруг утратил обычно свойственные ему низкие интонации, стал почти мечтательным - Он такой красивый, наш город, никогда не видел его сверху. Полный жизни, полный судеб людей красивейший из муравейников! Но он был в дымке, такой плотной серо-черной завесе. Это как дым сотни костров в котором горит человеческая плоть! Она была плотная, эта завесь. Это была Вуаль - черная вуаль, которая не пропускала солнечный свет. И люди, слышишь, Влад, люди ходили под ней, они чувствовали ее, но не могли увидеть. И с их лиц сходили сходили улыбки, а дети начинали плакать. Они глотали этот дым, понимаешь, глотали и он исчезал у них внутри, он каким то образом... усваивался! Слышишь, Влад, это как невидимый яд! Сергеев молчал. Откровения "просвещенного" Дивера походили на полный бред, но... все бы хорошо, если бы Владислав так ясно не помнил то ощущение навалившейся тоски и черно-белого мира, которые они испытал тогда на площади. Да нынешние предчувствия. -А еще я видел, - голосом безумного пророка продолжил Севрюк, - как эта дымка сгущается, становится фигурами. Не всегда человеческими, и фигуры эти бродили по улицам, а потом находя определенных людей набрасывались на них со спины и намертво вцеплялись в плоть. А эти несчастные, их жертвы, они не видели своих мучителей, только начинали чахнуть день ото дня, а иные наоборот преисполнялись злобы и ненависти к самым близким своим людям. -Зачем ты мне это рассказываешь?
– спросил Влад, - прости Дивер, но это похоже на очередной вариант апокалипсиса. -Просто, чтобы ты знал.
– Сказал спокойно Дивер, - теперь ты будешь думать над этим, и больше обращать внимание на мелочи. Внимание к мелочам - это главное. -Я понял тебя. -И знаешь что еще, - помедлив, произнес Михаил Севрюк, - если вдруг ты почувствуешь, что становиться хуже. Уезжай лучше из города. Бросай все и уезжай. А если захочешь остаться и разобраться в том, что тебя гнетет - мой телефон ты знаешь. -"Сплошные предупреждения. Люди оставляют мне свои телефоны. Они что, надеются на меня?" - подумал Влад. Уезжать он, конечно не собирался, всего лишь из-за туманных предупреждений раненого в голову пророка. А потом, потом Влад вдруг вспомнил, что помимо этой квартиры на улице Школьной у него есть еще крохотная однокомнатная квартирка в одном из спальных районов Москвы. И он каждый раз педантично вносил за нее плату. А в Ярославской области построен бревенчатый деревенский дом, где сейчас живут его, Влад, родители. -"Тебе есть куда отступать", - подумал он, - "так может быть..." -Хорошо, если запахнет жареным, я уеду, - сказал Влад. -Только не пропусти, - напутствовал Дивер, - и вот еще, Влад -Ну? -Те крики, что мы слышали на Звоннической. Это ведь была та самая драка. Это были звуки почти недельной давности. Огорошив все-таки напоследок Владислава, Дивер скоренько распрощался и положил трубку, оставив Сергеева в растерянности. Он не знал что и думать, и рациональная часть его боролась в смертном бою с частью другой, темной и мистической, и отзвуки этой эпической битвы отзывались в голове легкой мигренью.

Конца ей пока не предвиделось и поэтому Влад приземлился на просиженный диван кое-как прикрытый клетчатым пледом и стал ждать. В конечном итоге ничего другого он сейчас делать просто не мог.

8.

Ворон поступил просто. Он не стал ругаться и призывать на голову нерадивого своего слуги громы и молнии. Он просто лишил его своего покровительства. И это было ужасно! Рамена чувствовал себя таким забытым, таким беспомощным, так им маленьким! И это ощущения терзали его мозг как десять тысяч палачей не смогли бы терзать его плоть. Охватившая его депрессия была глубока как Марианская впадина и черна как недавно разлитый вар. Она казалась липкой эта тоска. Брошенный вороном, он мог только сидеть в уголочке своей пуст ой квартиры, да пускать слезу за слезой. Если все прочие чувства давно оставили его, уступив место лишь логической холодности, то всякое нарушение со своим благодетелем - Вороном тьмы, легко исторгало из окаменевшего сердца Рамены бурю эмоций. К окружающим осталась лишь ненависть - и с каждым новым провалом она становилась все сильнее. -Прости, - шептал Рамена в полумраке своего убежища, - из меня получился плохой убийца, такой плохой... Но Ворон не отвечал. Может быть, он покинул его насовсем? Когда пришла эта мысль, Дмитрий тихонько завыл. Только не насовсем, нет, не может птица тьмы бросить верного своего слугу среди тупых и обреченных на закланье людей! Только не сейчас! Еще он посылал проклятья судьбе, что с упорством дегенерата ставила на его пути препоны. О, если бы он мог добраться до нее, до этой метафизической пряхи. О, с каким бы удовольствием он вырвал бы у нее нить своей жизни, и задушил бы стерву-судьбу, несколько раз, обмотав нить вокруг ее шеи! Рамена плакал и одновременно скрежетал дико зубами. Со стороны это выглядело страшно, но одновременно как-то жалко. В конце концов черный экспресс безумия брата Рамены следовал без остановок и уносил его все дальше в серые пределы. В конце концов ворон вернулся. Но не просто так, а с новым заданием. Всетаки последняя неудача разозлила его, потому что мягко паря за окном Дмитриевой квартиры он сильно утратил четкие птичьи очертания, временами вовсе превращаясь в колышущийся сгусток мрака. Одни только глаза горели как прежде - единственная не поддавшаяся изменениям деталь. Темную фигуру словно трепал дикий безумный вихрь, хотя Рамена мог в этом поклясться, за окном стояло почти полное безветрие. "Следующая цель будет легче" - сказал Ворон - "Так, что даже ты сможешь добраться до нее без особых проблем. Этот человек, он отвержен всеми, и даже это человеческое глупое стадо изгнало его из своих рядов. У него нет дома, нет семьи и друзей. Когда он умрет, о нем никто и не вспомнит". Рамена кивнул, соглашаясь - такое его устраивало. Надо сказать, это куда лучше, чем отлавливать по детским садам больных шизофренией детей. И он вышел на очередное задание. Забавно, Дмитрий Пономаренко, сказал он себе, в конце концов ты стал наемным убийцей. Вот только бы еще были ясны цели его потустороннего нанимателя. Очередная жертва была стреляным воробьем. Никогда не ночевала на одном месте, все время перемещалась и была на взводе. Видимо кто-то уже успел пощипать этому человеку перышки, а заодно раз и навсегда приучил к бдительности. Ворон дал направление - пяток мест, где на дичь можно наткнуться скорее всего. Одно из таких, старый облупленный дом за рекой, Рамена уже посетил. В подъезде строения пахло как в общественном сортире в котором об уборке забыли лет пять назад. Лестница была залита непонятной жидкостью и испещрена следами. Но тут спали Рамена нашел на самой верхней площадке ворох старой одежды и мятые газеты. Спали в эту или прошлую ночь. Поворошив носком ботинка это подобие кровати, Дмитрий скривился от омерзения, от тряпья пер мощный животный запах, словно здесь ночевал не одинокий, пусть и не мывшийся давно человек, а прайд африканских львов, с тушей задранной антилопы заодно. Неожиданно в гулкой тишине подъезда заскрежетал замок, и на площадке чуть ниже приоткрылась одна из дверей - еще старая, картонная, тоскливого коричневого цвета. Пожилая женщина выглядящая стопроцентной домохозяйкой с некоторой опаской глянула на Рамену, и тут же выдала вопрос: -Вам что ни будь тут нужно, молодой человек? -"Следят", - подумал Рамена, - "Боятся..." - Нужно, - сказал он вслух, - Я из дератификационной службы, мы тут выясняем очаги антисанитарии. -Из дератифа... это что?
– сказала тетка, убавив однако свой напор. Если службы, то ее дело проследить, но не вмешиваться.

– Крыс выводим, - любезно просветил ее Рамена, - а они, знаете, ли любят вот такие скопления мусора.
– Он сделал паузу, и спросил как бы между прочим Вы случаем не видели, кто спал в этом тряпье? -Бомж, кто же еще, - презрительно сказала тетка, отразив на грубоватом своем лице сколь омерзительны ей эти отбросы общества. Дмитрий покивал сочувственно, внимательно разглядывая груду тряпья, спросил: -А когда? -Вчера, - отрезала тетка, - я еще к Виталию Степановичу ходила на третий этаж. Виталий Степанович бывший штангист, он у нас за порядком следит. Хотела ему сказать, чтобы он прогнал... этого, но он как назло в тот вечер с температурой слег. А сама я подойти, сказать, побоялась. -Почему?
– удивился Рамена. -Так это, - сказала домохозяйка, - он страшный был такой. Огромный, метра под два, волосатый как кавказец. Нет, он волосатый был, как горилла, я думала люди вообще такими не бывают! Вот это уже Рамену удивило. Судя по описаниям Ворона, нынешний клиент хоть и был человеком опустившимся и заросшим, но габаритами особыми не отличался. Да и шерсти на нем вроде особой не было. -Да вы понюхайте как пахнет то, а?!
– разошлась домоуправительница - чисто зверь какой лежал! Вы уж доложите своему начальству, чтобы таких отлавливали и в отстойник местный свозили! Ну житья же нет! -Не он, - сказал Рамена-нулла. -Что?!
– спросила домохозяйка все еще на повышенных тонах, но слуга Ворона уже почти бегом спускался по лестнице. Странно, Птица тьмы говорила, что в городе остался всего один бездомный. Может кто из жильцов это был? Перебрал, да и не смог доползти до квартиры. Пономаренко особо над этим не раздумывал. Задача усложнилась, но все еще была выполнимой. Он посетил еще пару ухоронок своего беглеца, обе в разных краях города. Одна, в парующей и туберкулезной канализации была давно оставлена, хотя по некоторым признакам можно было определить, что там жили около месяца назад, а вторая в заброшенном корпусе бывшей городской больницы была обитаема. Но опять не тем. Мощный, выворачивающий наизнанку запах ясно указывал на волосатого, да и обретающийся возле вконец опустившийся алкоголик с кривой улыбкой рассказал Рамене, что сюда почти каждую ночь заходит снежный человек. -Йееттиии...
– смачно и с явным удовольствием произнес этот гордый представитель рода хомо-абстинентус, и обрисовал руками корявый силуэт якобы видимый им ночью. На лежке нового, покрытого шерстью пришельца было удивительно неопрятно, и даже слегка скривившись от отвращения Дмитрий нашел в темном углу кучку изжеванных до состояния фарша костей с остатками мяса, которое судя по всему было уже слегка протухшим еще в начале трапезы. Крысы тут тоже были - висели себе в ряд за хвостики на тонкой рыболовной лески. Ищущий общения ханурик, который увязался за Раменой ткнул в висящих корявым пятнистым пальцем и заплетающимся языком вымолвил: -Вот тебе противно, а некоторые их на закуску едят. Содрогаясь от омерзения и стыда за весь человеческий род брат Рамена поспешно покинул это место. Потом он все-таки нашел что искал - сначала в крошечной хибарке на насосной станции обнаружилась лежка не принадлежащая волосатому, и еще совсем теплая. Клиент успел уйти минут за тридцать, до того, как сюда заявился брат Рамена. Здесь же обнаружилась упаковка супа быстрого приготовления и дымящееся кострище. Сосуд, в котором готовили суп, видимо уволокли с собой. И уже на подходе к следующему указанному месту, Пономаренко уже чувствовал - жертва прячется там. Надо сказать, что беглец был умен, и потому устроил сегодняшнюю ночевку очень мудрым образом, обосновавшись на пустующей лодочной станции. В свое время здесь, на этом земляном пятачке левого берега было людно. Горожане воскресным днем приходили сюда, чтобы взять одну из цветастых ярко-синих лодок, лежащих перевернутыми на земле как выкинутые на сушу дельфины, и прокатиться по Мелочевке, неторопливо осматривая пологие берега и взмахивая рукой в ответ на крики купающихся. Приходили всей семьей, и некоторые вместо лодок брали гидроциклы с кислотно-желтыми поплавками и отчаливали на нем, чувствуя себя маленьким пароходом. Тогда вода в реке была еще чистой, и из неторопливо плывущей вниз по течению лодки можно было увидеть морщинистой песчаное дно, да стайку серебристых рыбок в толще воды. Теперь станция захирела, кто знает почему? Сказался ли недостаток финансирования, или облезлые спины изношенных лодок уже не привлекали внимания? Вытоптанная земля у реки заросла буйной травой, в которой утопала хибара сторожа, дырявые остатки лодок печально высовывали свои облезлые костяки из сарая, где они хранились, и ветер проносясь сквозь них завывал дико и печально. Тут и там валялся гнилой брезент, и весла были выставлены под рахитичный навес как частокол ружей. Их никто не брал - за все время исчезло только два или три. В сарае то и обреталась ныне цель. Очень удобно, хлипкое строение открытое с двух сторон, и одному все входы уже не перекрыть. А от ветра можно спрятаться в одну из лодок, благо их там с десяток. Из одного торца сарая вырывался слабый сизый дымок, похожий на очень разреженную версию птицы счастья. -"Там" - подумал Рамена - "Еду печет". Главное не вспугнуть. Растерявший июльское тепло ветер лихо вился среди остовов лодок, свистел и скрипел в них на все лады. Рамена поднял голову, на поблекшем до белесо-серебристого оттенка небе быстро неслись черные лохматые облака, каждое из которых напоминало сорвавшегося с поводка черного терьера, вот только вряд ли обладало весельем свойственным этой породе. Сбоку виднелась хибарка сторожа, дверь ее была закрыта висячим замком, толстый слой грязи на котором указывал на то, что не открывали его довольно давно, да и вообще вряд ли сейчас можно было его открыть. Однако местные маргиналы нашли обходной путь - окна домика зияли пустыми рамами, без единого стекла. Не было стекол и на земле перед избушкой, а плотно утоптанная тропинка указывала на то, что незваные гости появляются тут достаточно регулярно. От сторожки к границе свинцово серой воды спускалась узкая каменная лесенка. На последней ступеньке, куда с монотонной регулярностью ударялась низкая рябь убогое подобие волн - валялась расколотая на две одинаковые части бутылка "Пьяной лавочки" своей аляповатой этикеткой глядя прямо вы небо. Ветер трепал ее и пытался оторвать, но труд его был далек от завершения. Рамена сделал шаг вперед, бесшумно, как призрак, казалось даже одежда его не колыхается и остановился от неприятного ощущения. На него кто-то смотрел, смотрел с ненавистью и возможно жаждал его крови. Взгляд этот мерзким слизняком ползал по спине, буравил, словно хотел прожечь эту тонкую нежную кожу и добраться до внутренностей, до костяка. Секунду назад его не было, в этом Пономаренко мог поклясться. Только ветер, тучи, унылый берег, да он Рамена, в ожидании жертвы. Слуга Ворона замер неподвижно и сделал вид, что любуется рекой. Было чем любоваться, по ней как раз плыл живописный плот, состоящий из густо облепленный ряской шины с яркой надписью "goodyear", двух похожих на замороженных червей коряг, да солдатского кирзового сапога, всего в белесой плесени. Капитаном этой речной "Куин Мэри" была мелкая речная чайка, что с истинно королевским величием восседала поверх плывущего мусора. Медленно скользя взглядом по речной глади, Дмитрий стал поворачивать голову, так, словно между прочим, чтобы этот непонятный тип со взглядом снайпера не понял, что его засекли. Да, Рамена уже знал, где он находится - в хибарке сторожа, где же еще. Спрятался там и думает, что получил поощрительный приз в олимпиаде кроликов-скрытников. Боец-невидимка. Рамена ухмыльнулся криво и не торопясь пошел в сторону берега, поднимаясь все вышел по пляжу. Даже руки в карманы засунул для надежности. Прогуливающаяся по набережной немолодая пара без интереса скользнула по нему взглядом и пошла себе дальше. Когда Рамена достиг точки, которую из дома увидеть было нельзя, он сбросил деланную сонливость и стремительно переместился к сторожке, остановившись у стены справа от окна. Чтобы его рассмотреть, любителю поглазеть на занятых людей придется высунуть пустую голову из окна. Он замер и прислушался, одновременно непроизвольно следя за чайкиным кораблем - единственным объектом нарушающим ровную водную гладь. И еще в доме царила тишина. Выл ветер, потрескивали, качаясь мертвые остатки лодок. Затаился? -"Ладно", - сказал про себя Рамена, - "что ты запоешь, когда я сам войду к тебе, засранец глазастый!" Достал нож и повернул его, ловя солнечные блики. Но бликов сегодня не было из-за пасмурной погоды, что впрочем не очень огорчило Рамену, блеск стали его завораживал всегда. Пришло детское воспоминание, он в отцовской мастерской точит пластину автомобильной рессоры. Кто-то сказал ему, что в рессоре сталь не хуже чем была в средневековых мечах, и Дмитрий сразу загорелся идеей выточить себе настоящий двуручный кладенец. Полностью конечно не получилось, ему надоело когда он остро заточил сантиметров тридцать матовой стальной поверхности. Но как они блестели эти без малого пол метра! От его, Дмитрия, меча по всей комнате прыгали солнечные зайчики, стоило поймать солнечный луч заточенным лезвием! Смотря, как мягко ходит остро наточенная часть его ножа, Рамена нахмурился. Но потом с этим мечом случилась неприятность, так? Он играл с соседским парнишкой, своим ровесником. Как его звали? Егор, вот как. Они с ним дрались на мечах, он на своем, а Егор на деревянном, который он выточил из прямой сосновой ветки. Помниться Дмитрию очень нравилась фехтование - еще бы, почти как в фильмах. Он увлекся, слишком сильный замах и он забыл, что в руках не игрушка. Меч, сверкающий кладенец (у него даже было имя, только Пономаренко забыл какое) перерубил деревянного соперника и распорол Егору рубашку и полсантиметра плоти под ней. Было море крови и море же плача, а он Рамена две кошмарных секунды чувствовал себя убийцей. Странное ощущение, чувство, что сделал что-то непоправимое. И одновременно жуткая свобода, неограниченная власть. Так бывает с каждым кто перешагивает через моральный барьер. Вот только что ты один из многих крошечный винтик в исполинской людской машине, где каждый похож на другого. А вот теперь все иначе - окровавленный труп у твоих ног и теперь ты другой, теперь ты хищник, а все вокруг дичь. Это меняет личность, корежит сознание, и вот почему так силен запрет на убийство. Это возвращает нас назад, к корням, в темноту. Рамена опустил нож, и, ухватившись левой рукой за нижнюю часть рамы одни прыжком вознес себя на подоконник. Замер, стальной клык в его руке настороженно уставился в полутьму помещения. Он убийца? Да, он сломал эти барьеры не погубив не единой души, он освободился, потому что первым, и единственным мертвецом стал он сам, вернее тот, кто раньше был им. И пусть это убийство никто не заметил, и было оно нематериальным - свой след остался, и странная свобода осталась тоже. Он бы готов встретить внутри домика игравшего в гляделки незнакомца, испуганного и изумленного тем, что его увидели. Он даже готов был к тому, что незнакомец не испугается, а напротив кинется на него с разновидностью холодного оружия наперевес. Но пустая комната - нет, к этому он был не готов. А между тем крошечное помещение, не имеющее окон, кроме того, в которое влез Рамена было пустым. Вернее там не было ни одной живой души. Все пространство пола крохотного домика занимала большая плоскодонная лодка, лежащая вверх днищем. Свет падал на нее через окно, высвечивал каждую потемневшую доску на ней, тщательно заделанные дырки от сучков. Лежа в окружении узкого канцелярского столика с одной стороны и такой же узкой накрытой тряпьем лежанки, лодка неприятным образом смахивала на огромный гроб, благо форма ее почти соответствовала классическим его пропорциям. Пахло пылью и увядшими цветами. Рамена настороженно огляделся. Быть того не может, чтобы в этом скворешнике никого нет и не было. Слуга ворона спустился с подоконника и внимательно осмотрел комнату: лежанка, столик, лодка - некуда спрятаться, негде укрыться. Может здесь и никого не было? Рамена с досады двинул несчастное корыто ногой, и то отозвалось глухим стуком не сдвинувшись с места. Нервы, это все нервы, чувство приближающегося конца. Это оно играет злые свои шутки. Ну естественно здесь никого не было, шестое чувство тоже, бывает, обманывает. Не стоило даже отвлекаться, еще сейчас выясниться, что жертва насторожилась и сбежала. Дмитрий поспешно покинул дом, мягко приземлившись у окна. Но нет, никуда беглец не ушел, все еще тут. Больше не медля Рамена проскользнул через территорию лодочной базы и аккуратно заглянул в сарай со стороны берега - так не было шансов на то, что жертва увидит его голову на светлом фоне реки. Здесь же была полутьма, и потому все внутренности сарая было видны как на ладони. Все правильно, костер чуть дымится, а на нем отдыхает закопченный до полной потери оригинального цвета, чайник. В одной из стоящих более или менее прямо лодке, на груде натасканного тряпья неясная фигура. Спит, не слышит. Тихо как тень, Рамена проник внутрь сарая. Его слух уловил громкий стук где-то неподалеку, словно уронили тяжелую дубовую лавку, может быть одна из лодок упала? Плевать. Слуга Ворона преодолел оставшиеся до жертвы шаги и, взяв властно за плечо, ударил ножом. Раз другой - хорошо заточенное лезвие пронзало плоть удивительно легко. Слишком легко. Скованный мгновенным страхом Рамена отдернул залатанный капюшон своей так и не проронившей ни звука жертвы. Пустые голубые глаза глянули на него, сонно моргнули, качнувшись на бледно розовом лице, чуть выше начиналась обширная лысина. Голова куклы - женской к слову сказать. Рамена понял все, он не даром любил смотреть в детстве приключенческие фильмы и жестокие боевики позже, и начал оборачиваться к фигуре, что выросла неожиданно за ним. Поздно, он ощутил сильный удар в плечо - тупой, но с серебряными осколками боли в глубине. Которая в следующий момент пронизала его с такой силой, что Рамена выпустил из руки нож, и так и держа в другой голову дурацкой куклы повалился на пол. Время замерло, а потом продолжило путь конвульсивно содрогаясь, вот только Рамена видел лишь обширную лужу собственной крови, как он до сих пор помнил третьей группы, резус фактор положительный.

9.

Одной нежаркой ночью первой декады августа Мартиков задрал собаку. В том смысле, что загрыз. Просто взял и загрыз своими новыми большими зубами. Уж как она визжала! Много раз Мартиков спрашивал себя как он дошел до жизни такой? Ответ был один и эта была одна из немногих мыслей, что никуда не девалась со все ускоряющимися переменами в его сознании. Он так опустился, почти в прямом смысле спустился на несколько ступенек по лестнице эволюции из-за того, что отказал тем страшным людям в "саабе". О том, что им тогда руководила гордость и, так называемая цивилизованность - смешное слово - он уже почти не помнил. Да и цивилизованности в нем уже не осталось. Сейчас самый грязный и тупой бомж, из тех, что обираются (или обирались, он уже давно никого из них не видел) на городском вокзале показался бы по сравнению с Павлом Константиновичем гигантом мысли с тремя нобелевскими премиями. Неторопливо он спускался по лестнице эволюции - уродливое скрюченное существо, придерживающееся за стенку узловатыми подобиями пальцев. И больше всего Мартиков сейчас боялся, что в конце концов он оступится и рухнет вниз, покатится по этой лестнице в темноту, в дикость и огонек сознания, что еще блещет в нем потухнет как трепетное пламя одинокой свечи на сквозняке. Он покинул квартиру в которой жил, после того, как плечистый активист из квартиры на втором этаже очень вежливо сказал ему, что таким отбросам в их подъезде не место. Мартиков очень разозлился, и когда-то толстый, а теперь на три четвертых перетертый канат связывающий его с человеческой личностью туго натянулся. Но он обуздал естество и покинул дом. Впрочем дом ему был уже не слишком нужен, куда больше подошла бы нора. Павел Константинович стал бомжем, хотя его это определение совсем не удручало - вольный ветер улиц был ему куда приятней затхлой квартиры. Ночевал Мартиков теперь во всяких ухоронках, будь то заброшенный корпус завода, или теплая и приятная канализация с полутора-сотней будоражащих запахов, а в последнее время он нашел в лесу один из не засыпанных входов в пещеры под городом и с удовольствием отсыпался на твердом камне. Здесь было уютно, и очень хотелось пойти дальше в глубину, но что-то удерживало Мартикова от этого. Собаки его ненавидели, и при каждой встрече заходились в хриплом истерическом лае. Но и Мартиков стал ненавидеть собак и лишь чудовищным усилием воли удерживался он, от того, чтобы пасть на четвереньки и кинуться на этих мохнатых тварей. О, кровь из их рассеченных артерий показалась бы ему божественно вкусной. От таких мыслей Мартиков неизменно вздрагивал и глаза его наливались кровью и теряли всякое подобие человеческих. Они и не были человеческими круглые и ярко желтые. Собачьи глаза, хотя нет - волчьи! -Я оборотень!
– стонал Мартиков сидя в какой ни будь из своих ухоронок, эта правда, я оборотень. Я волколак, перевертень. Я зверь! Вон он и подрался с Медведем. Медведь был вовсе не бурым косолапым, как можно подумать из имени, а массивным черным как ночь ротвейлером, бойцовым псом, месяца два назад сбежавшего от хозяев, живших в элитном районе Верхнего города. С тех пор песик слегка отощал и отнюдь не слегка ожесточился. А может быть он таким был всегда, в конце-концов возможно, что он предназначался для собачьих боев, существование которых никто не признавал вслух, хотя все знали, что они есть. Пес стал рычать на людей, а на некоторых даже набрасывался, кусал, а после исчезал как призрак, подобно снайперу сразу меняя район дислокации. Так, что жертвы его неожиданных нападений, если и сообщали об укусе, то это все равно не имело значения, потому что не раз и не два высланные на поимку собаки отряды не находили в районе ни следа агрессивного животного. Что получал пес от этих нападений? Во всяком случае, не еду, и не голод двигал им. Вполне возможно, что моральное удовлетворение, если собаки вообще могут испытывать нечто подобное. Перебравшись в очередной район, пес сразу стал устанавливать свои порядки. Первым делом он разогнал шайку ободранных кабыздохов, с незапамятных времен обитающих в районе. Ее главарь - крупный патлатый двортерьер, имевших, наверное, в предках овчарок, пытался было возражать, но в скорой схватке лишился уха, глаза и чувства собственности, и в результате покинул свой ареал обитания. Остальные псы, теперь если и показывались здесь, то только ненадолго и, завидев ротвейлера, сразу убегали прочь. Эта массивная черная тварь взяла моду нападать на детей, причем хитроумно выбирала тот момент, когда никто из взрослых не мог им помочь. Бедные искусанные дети в слезах приходили домой в рваной одежде и с рассказами о страшном черном как ночь чудовище, что напало на них возле дома. Родители успокаивали своих перепуганных чад обычными россказнями о том, что чудовищ не бывает, а день на следующий день прибегали домой со слезами на глазах (матери) или в облаке матерных слов (отцы). Пес был столь злобен, что совершенно не реагировал на агрессивные крики, и размахивания руками. Он появлялся и с хриплым протяжным ревом атаковал - кусал, а потом скрывался в ночи. Среди подвергшихся нападению детей и их более удачливых сверстников стали ходить мифы об этом псе, с каждым новым витком все более искажаясь и обрастая деталями. В конечном итоге животное обрело статус чуть ли не адского пса, пресловутого цербера, и поговаривали, что глаза его как красные уголья и яростно пылают на фоне антрацитовой шерсти, а из ноздрей вырываются клубы горячего пара, словно где-то внутри собаки работает портативный паровой котел. За надтреснутый боевой рев, с которым пес выходил на свою цель его прозвали Медведем, потому что очень этот звук походил на вой проснувшегося среди зимы медведя шатуна. Да и детишкам он казался столь огромным, что походил на медведя. Почему-то он остался в этом районе надолго и довольно быстро обрел весьма дурную славу. Настолько, что покусанные родители покусанных детей через довольно короткий промежуток времени вызвали собачников вооруженных ружьями и ловчими сетями. Целую ночь, жаркую летнюю ночь, полную будоражащих запахов эта команда скиталась по улицам, заглядывая во все подворотни и до смерти пугая запоздалых прохожих, но так никого и не нашла. Даже обычные облезлые дворняги покинули эту часть города. Усталые и озлобленные, охотники на Медведя вернулись с утра назад, к своей машине, а потом оказалось, что ночью кто-то прогрыз в их протекторах внушительного размера дыры, и потому еще пол дня собаколовы меняли колеса и звонили в контору и только к полудню убрались прочь под горестные завывания жильцов. Одно из них сильно покусали тем же вечером. Впору было впадать в панику. Естественно Мартиков не знал этого, но в ту ночь он стал спасителем живущих в районе горожан, избавив их от терроризирующего район чудовища. Павел Константинович неторопливо брел вдоль стены, а рядом с ним шла его тень, сгорбленная и уродливая и если бы кто посмотрел на эту тень, не видя самого Мартикова, то сказал бы, что человек этот страдает одновременно сколиозом в критической стадии, водянкой и тяжелой формой подагры, если судить по качающейся, неустойчивой походке. Нос Мартикова ловил ночные запахи, он купался в запахах, и они кружили ему голову, начисто отбивая мысли. Кругом жили существа - крохотные создания из плоти и крови, убого защищенные сверху тоненьком покровом шерстки. Они вели свою маленькую примитивную жизнь, шевелились, принимали пищу и испускали запахи. Это еда, и одновременно добыча. Мартиков скрипнул зубами, и почувствовал, как буркнул недовольно пустой желудок (с недавних пор ему требовалось все больше еды, и уже не жаренной или вареной, а исключительно сырой и с кровью). Дальше ароматно благоухала помойка, и не очень ароматно пахло людьми. Один из них был совсем рядом, примостился в подъезде. Чего-то боялся, но Мартикову было плевать, мысли - купированные обезноженные мысли ползали у него в голове только о пище. Но тут случилось неприятное, запах маленькой суетливой жизни был перебит чем-то другим, да так резко, что Павел Константинович на мгновение представил себе сверкающий тесак, что врубается в мягкий пахучий матрас. И по типу он был похож - острый, резкий, агрессивный. Вызывающий. Втягивая уродливо расширенными ноздрями теплый ночной воздух Мартиков почувствовал как густая шерсть у него на холке непроизвольно встает дыбом. Агрессия набирала обороты и стремилась вырваться на поверхность. Чужак, сильный чужак, а таким не место на его, Мартикова территории. Легкими, почти невесомыми (что казалось странным, если учесть насколько изменилась масса его тела) он промчался вдоль улицы, прячась в густой тени, и лишь иногда появляясь в свете фонарей и поднимая уродливо изменившуюся морду, нюхал воздух. Запахи вели его как самый надежный радар. Он уже знал, где встретится с хозяином этих мест - на бетонном пятачке возле высокой кирпичной девятиэтажке, одиноко торчавшей в географическом центре района. Стояли там три лавочки, а чуть дальше в обильных зарослях сирени и диких кустарников начинался полузаброшенный двор со свежим шрамом от земляных работ. В свое время именно здесь водяной бунт достиг таких масштабов, что руководству пришлось пойти на крайние меры и, потакая жильцам, осмотреть все близлежащие коммуникации (оказавшиеся в полном порядке). Две покосившиеся стальные конструкции неприятно напоминающие виселицы предназначались для сушки белья, и сейчас под ним земля источала остро пахнущую мылом влагу. Двор был погружен в непроглядную тьму, а напротив, сиял аж четырьмя разноцветными фонарями и окнами дом, напоминая сейчас сказочный замок светлых сил. В окнах не движения. Дверь в подъезд с кодовым многоглазым замком. Павел Константинович остановился у одной из лавочек и мягко опустился на все четыре. Чуть слышно клацнули толстые ногти на руках (день ото дня становившиеся все темнее). Мартиков поднял к небесам обросшее волосами лицо и мощно рявкнул на плывущие облака. Звук этот был так мощен и так полон первобытной агрессии и вызова, что трое маленьких детей в возрасте от двух недель до года, проснулись одновременно в своих квартирках и синхронно заплакали. На миг воцарилась тишина, а потом откуда-то из ночной тьмы донесся вибрирующий рев, словно там, среди густых зарослей скрывалось какое то первобытное чудовище - саблезубый тигр, например, или даже пещерный медведь. Рев донесся ближе, почти не уступая по мощи голосу самого Мартикова. А потом кусты сирени резко встряхнулись, как будто неведомый великан решил вырвать их с корнем и в свете фонаря появился противник. Он шел не торопясь, широко загребая уродливыми лапами, весь раздувшийся от сознания собственной мощи. Его вздохи и выдохи звучали как работа большой паровой машины, и при каждом выдохе в воздух вздымалось облако теплого пара. Глаза ротвейлера были мутноваты, но дики, как очи викинга сразу после приема галлюциногенной настойки из мухомора. Пес вовсю нагнетал в себя боевую ярость. Не дойдя до Мартикова метров пять, Медведь остановился и саркастически приоткрыл пасть - красная, словно весь прошлый день пес полоскал глотку фуксином. Между крупноватых даже для этого пса зубов застрял обрывок ткани когда-то раньше принадлежащей штанам кого-то из жильцов. На землю шлепнулась крупная капля слюны, тоже красноватая, пузырящаяся. Пес фыркнул и часть этой слюны веером взвилась в воздух и обрызгала Мартикова и часть прилежащей скамейки. Медведь был уверен в своем превосходстве, ведь до этого никто не смог дать ему надлежащий отпор. Даже Бугай, бывший вожак районных собак, а его предки восходили к убежавшему из дома мастино неаполитано, пал жертвой этих заостренных белых как сахар клыков. Но в этот раз он встретил достойного противника, даже хуже, он встретил противника превосходящего его. Он встретил волка. Издав душераздирающий рев, в самом конце смазанный эффектом Доплера Медведь рванулся вперед, как потерявший управление дизельным локомотив. Лапы его мощно загребали землю, а на асфальте оставляли глубокие борозды. Но Мартиков был начеку, когда до прущего как танк пса оставалось около метр, он грациозно скакнул в сторону, а зубы его, легонько, как бы невзначай скользнули по лоснящемуся боку ротвейлера. Совсем чуть-чуть, вот только на том месте сразу раскрылась и заалела широкая рваная рана. Медведь даже не заметил этого, да и не мог он, наверное, затормозить после такого разгона. С завыванием пролетев мимо Мартикова он с хрустом вломился в кусты. Некоторое время оттуда был слышен озадаченный вой, а потом кусты разошлись и пес вновь появился на поле битвы. Яростно подергивая головой, он лихо загребал землю передней лапой - это прямо был не пес, а настоящий бык на пике берсеркерского буйства. Рванувшись вперед и развив при этом удивительную для такой коротконогой твари скорость, Медведь мигом оказался возле Павла Константиновича и всей массой ударил его грудью. Почти шестьдесят килограммов звериного буйства опрокинули бывшего старшего экономиста и как это не печально бывшего человека на землю, а пес навалился сверху и уже вовсю терзал жесткую его шкуру. Чувствуя как чужие клыки рвут его собственную плоть, Мартиков потерял остатки соображения, и теперь уже по асфальтовой площадке катались, визжа и хрипя, два обросших шерстью клубка звериных инстинктов. В воздух летела слюна, кровь и шматы чьей-то разодранный шкуры. А потом Медведь завопил. Во всю глотку, не сдерживаясь более и был в этом крике лишь тупой ужас, да тоскливое предчувствие скорой встречи со своими чистопородными предками. Слушая этот длинный заливистый вопль, и ощущая как морду (нет-нет, лицо!) орошает кровавый горячий фонтан, Мартиков ухмыльнулся. А клыки его меж тем все глубже и глубже забирались в горло Медведя, кромсали и раздирали мощные шейные мышцы, рассекали туги волокна. Визг Медведя достиг наивысшей точки, так, что у стоявшего рядом неминуемо заложило бы уши, и может быть даже потрескались стекла на наручных часах. Уже и нельзя было предположить, что так визжать может собака - скорее всего свинья, сразу после трахеотомии произведенной не стерилизованным кухонным ножом. Наконец зубы Мартикова добрались до голосовых связок пса и перекусили их, так что крик бывшего тирана районных жителей моментально сменился хриплым бульканьем. Только тогда, Павел Константинович отпустил своего врага. Освобожденный от фатальных крюков на челюстях Мартикова пес тяжело рухнул на асфальт и смог лишь пару раз дернуться напоследок. Черная шерсть намокла от крови. Довольно ухмыляясь (а смотрелось это до невозможности жутко на почти нечеловеческом его лице), Мартиков смотрел на распростертого Медведя и всего утратившего человекоподобие работника "Паритета" распирало от гордости. Он поднял голову к небесам и громогласно взвыл, испустив напоследок совершенно волчий перелив. Потом он придвинулся к мертвой собаке и стал есть. Мясо было кисловатым и жестким, но съесть поверженного было делом чести. Откуда из-за дома донеслось хоровое пение - нестройное, но с энтузиазмом выводимое сразу несколькими голосами. Пели про ворона, черного ворона, что, как известно, кружится. Голоса полнились пьяной тоской и пьяным же сопереживанием. Оторвавшись от туши Мартиков поднял голову и навострил уши. Ветер донес запахи сивушных масел, крепкого пота и давно не менявшихся носков. Старый Мартиков только бы сморщился о такого аромата, новый же напротив, извлекал из этого амбре массу полезной информации. Пение замолкло на полминуты, кто-то истерически заржал, а потом продолжили уже совсем рядом, прямо у входа во двор. -Вы... Пждите!
– крикнул один из гуляк - Я щас... тока дойду. Общий гул голосов выразил согласие и несогласие одновременно, и моментально разделившиеся стороны стали ожесточенно спорить, пускать сотоварища во двор или нет. На фоне спора кто-то еще пытался тянуть про черную птицу над головой. Послышались спотыкающиеся шаги и в кружке света у подъезд обрисовался человек в потертой кожаной куртке из-под которой выглядывали дряхлые джинсы с немилосердно воняющим желудочным соком подозрительным пятном. Сначала эта жертва алкоголя торопливо и потому сравнительно целенаправленно топала к подъезду, а потом заторможенное ее сознание уловило что что-то не так, и загулявший воззрился на труп Медведя и Мартикова рядом с ним. -Ээй!
– крикнул гуляка срывающимся голосом - Тут... челвек в кровище!! Из темноты ему ответили в стиле "что ты гонишь, как сивый мерин?" и наградили парой нелестных прозвищ, которые адресат, впрочем не заметил. -Ей богу!
– сказал стремительно трезвеющий под воздействием увиденного гулена - да тут и пес!! Но тут Мартиков приподнял голову от туши собаки и свет фонарей пал на его измазанную кровищей волосатую морду. Ярко белые клыки сверкали в кошмарной улыбке, глаза светились оранжевым. -Франчайзинг!
– пролаял Павел Константинович Мартиков в прошлом старший экономист с высшим образованием - Квота! Квота! Децентрализация центров! Транспортные облигации на паспортные данные!