Иероним ответил не сразу — прочихался весело, со смаком, со стоном.

— Уж и не знаю, призовут ли. Говорят, свадьба о покрове намечается.

— Может, и о покрове. Эх-хе-хе! — Никифор положил сухие сморщенные руки на колени. — Покров-батюшка, покрой землю снежком, а меня — женишком. Так ведь, бывало, девки приговаривали!

— Так, так. Именно!..

И оба заулыбались.

Из-за угла выплеснулся переливчатый звон гармошки-трехрядки, и грянули голоса парней:

Эх, я не красиласе

Да не румяниласе,

Я не знаю, почему

Ему пондравиласе…

Федор Кукшин, журавлем выступавший в шеренге парней, тряхнув обнаженной головой, рванул мехи, сделал проигрыш. В избе, что стояла на другой стороне улицы, наискосок от пастуховской, приоткрыв створку окна, девушка выставила голову, состроив парням смешную рожицу. Те словно обрадовались:

Их, ты-ы-ы!

Оба дедка оживились, повернули головы к парням. Никифор Рындин одобрительно отметил:

— Наважники гуляют перед путиной.

— Поют-то хорошо! Каково порыбачат? — Иероним сморщился и чихнул пронзительно, на всю улицу, — видать, все еще не прочихался после понюшки. У девчонки в окошке сделалось испуганное лицо. А парни хором пожелали:

— Будь здоров, дедушко!

Гуляла Родионова бригада.

Иероним спросил:

— Дак когда на Канин-то?

— Послезавтра, — ответил Родион.

— А молода женка как?

— А дома по хозяйству останется.

— Смотри, заневодит кто-нибудь!

— Не заневодит, — рассмеялся Родион. — Этого я не опасаюсь. Любовь у нас верная!

Пошли по улице дальше. В конце деревни Родион отстал от приятелей:

— Домой пора.

Солнце притаилось за избами, и стало сумеречно. Тихий вечер надвигался на Унду с северо-востока, с Мезенской губы. Тянуло холодком. Должно быть, ночью падет иней.

Проходя мимо избы Зюзиной, Родион вспомнил, как на свадьбе Фекла дарила утиральник. Глянул на ветхое, покосившееся крылечко и удивился: хозяйка, выйдя из сеней, подзывала его. На голых ногах — нерпичьи туфли, на плечах — цветастая шаль.

— Зайди-ко, Родионушко, на минутку. Хочу с тобой поговорить по делу. Зайди, не бойся. — Голос у Феклы вкрадчив. На лице робкая улыбка.

Родион свернул к зюзинской избе, наклонился у входа, чтобы не ушибиться о низкую ободверину, и вошел.

— Сядь, посиди. Чем тебя угостить на прощаньице? — певуче сказала Фекла. — Скоро уходишь за наважкой…

— Спасибо. Ничего не надо, — сказал Родион, выжидательно стоя у порога.

— Сядь, сядь. Хоть место-то обсиди! Выпей рюмочку. Наливка своедельная, черничная. Сладкая! — Фекла достала из шкафа маленький графин, две рюмки, кулебяку.

— Не беспокойтесь. Я не хочу.

— Ну, как хошъ. Не неволю. А позвала я тебя вот зачем. Возьми на память в дорогу образок Николы морского. Еще мой дедко с ним в море хаживал.

Она положила на стол небольшую, с почтовый конверт размером икону старинного новгородского письма.

— Издревле он друг и радетель рыбацкий, хранит от гибели в шторм, от льдяного уноса, от несчастий да хворобы. Возьми, пригодится. Дай-ко я в газетку заверну. — Фекла принесла газету и стала заворачивать в нее образок.

— Не трудитесь, Фекла Осиповна. — Родион еле припомнил ее отчество: все Фекла да Фекла… — Я неверующий и принять ваш подарок не могу. А на добром слове да заботе спасибо!

— А ты прими! Хоть и не веруешь, а все-таки пусть Никола будет в потаенном месте на стане. С ним душе спокойнее.

Родион молчал, не зная, что больше говорить. Принять икону было стыдно, не принять — обидишь хозяйку. Фекла налила вина в рюмки, подвинула ему одну, сама взяла другую.

— Если не хочешь — не пей. А я подниму за удачу на промысле.

Она выпила, пожевала кулебяку, сняла с плеч шаль. Блеснули в сумерках обнаженные выше локтей руки, белые, округлые.

— Боишься принять подарок? Думаешь, от недоброго человека? — спросила Фекла с грустинкой в голосе.

— Нет, почему же недоброго… — уклончиво ответил Родион.

Глянув на него в упор своими большими глазами, Фекла с надрывом в голосе сказала, как простонала:

— Ох, скушно живется! Знал бы ты, Родионушко!

Родион не знал, что ответить. Ему стало как-то неловко, и он хотел уйти. Но Фекла удержала его.