— Заверни и вынеси отсюда, — распорядился Климцов.

— Ты сперва пересчитай, а потом я вынесу, — не двинулся с места Валей.

Иван растерялся. Известие о падеже оленей неприятно поразило его. Он позвал на помощь Митенева.

— Вот, Дмитрий Викентьевич, — сказал он главбуху. — Валей привез оленьи уши. Надо, говорит, списывать оленей по ним. Болеют олени, что ли?

— Так было заведено, — ответил Митенев. — Если олени заболеют и падут, то в качестве оправдательного, так сказать, вещественного доказательства мы принимали от пастуха уши. По их числу списывали животных.

— Это что за метод учета! — возмутился Климцов.

Митенев пожал плечами:

— Стадо далеко, ехать туда трудно: ни пути, ни дороги…

— Надо теперь же послать Окунева все проверить на месте, — жестко сказал Климцов. — Если появилась эпидемия, то срочно вызовем ветврача. Между прочим, я слышал, что на днях в Мезени на рынке продавали оленину…

— Я не продавал! — Валей вскочил со стула. — Неправда это. Пали олешки. Поедем — сам посмотри.

— Мне ехать недосуг. Поедет Окунев.

— Он, конечно, разберется, — одобрил Митенев решение председателя. — Но ты, Иван Данилович, на всякий случай пересчитай эти уши. Будем составлять акт…

— Это уж ваше дело, — холодно сказал Климцов.

— Ну тогда я разберусь. Идем, Василий, — Митенев повернулся к двери.

Потом Климцов пригласил своего заместителя по сельскому хозяйству. Окунев решил отправиться к стаду вместе с Валеем.

Вызванный Иваном Даниловичем Степан Сергеев ожидал в приемной. Климцов велел ему зайти. Сергеев стал у порога и с настороженным видом мял в руках свой бараний с кожаным верхом треух.

Сергееву можно было дать, пожалуй, все шестьдесят. Тамара ошиблась. И борода у него седая, черноты почти совсем не осталось. Но он был еще крепок, с крупными руками. Носил резиновые бродни с подвернутыми голенищами, ватный костюм и поверх него брезентовую куртку. Глаза у Сергеева и впрямь смахивали на цыганские: темные, пронзительные.

— Вызывали? — спросил Сергеев.

— Вызывал. Подойди ближе. — Иван Данилович не пригласил рыбака сесть, и тот догадался, что предстоит неприятный разговор. Климцов вытащил из-под стола мешок и, вынув из него сверток, положил перед Сергеевым. — Это ты вчера принес? — спросил сухо.

— Я, — ответил Сергеев.

— Зачем?

— Гостинец. Дай, думаю, подкормлю председателя. Человек он хороший, работы у него через край, а пища, верно, неважнецкая… А что? Не ладно сделал? Я ведь от чистой души.

Климцова подмывало вскочить стукнуть по столу кулаком, накричать на этого неприятного ему мужика, который неизвестно почему вдруг вздумал его подкармливать, но он сдержался и спросил как можно спокойнее:

— Значит, подкормить меня решил? Спасибо. Но такой подарок я принять не могу. И вообще никаких подношений не принимаю.

— Мы ведь рыбаки, можно нам немного и для себя… У хлеба не без крох, — неуверенно произнес Сергеев.

— Не то говоришь. Что тебе нужно от меня?

— Да ничего. Ей богу ничего. Я вас уважаю, вот и принес. От всей души.

— Не то, не то, Сергеев! Ты туману не напускай. Где взял рыбину?

— Так я ж на тоне неделю сидел…

— Значит, там украл?

— Ну вот, сразу и украл… Пошто так, Иван Данилович! Я ведь ловил. Ну взял одну: дай-ко, думаю, отнесу председателю. Он в этом году свежей семги, наверное, не пробовал…

— Не то, не то, Сергеев. Чего хотел добиться этой подачкой?

— Да ничего не хотел! — взорвался вдруг рыбак.

— Ну вот что: возьми рыбу и сдай на приемный пункт. Квитанцию потом мне покажи. Понял?

— Как хошь, — уныло сказал Сергеев.

— Все. Иди.

Степан поморщился, словно съел горькую пилюлю, торопливо опустил рыбу в мешок и, не попрощавшись, вышел.

Иван Данилович сорвался со стула и забегал по кабинету, давая выход своему раздражению. Наконец он поостыл, успокоился, махнул рукой: Да ну его к дьяволу!

В кабинет вошла Фекла.

— Здравствуй, Иван Данилович. Пришла я доложить тебе о происшествии на ферме.

— Еще чего? — Климцов глянул на нее, набычившись. — Какое такое происшествие?

— Да сторожа выгнала с работы. Трифона Сергеева.

— За что?

— Напился. Чуть коровник не спалил. Прошлой ночью мне не спалось. Дай, думаю, добегу до фермы, проверю, как там… Захожу во двор — дымом пахнет. Напугалась, сунулась туда-сюда — огня не видно. Побежала в котельную — там всегда сторож сидит. Открыла дверь — матушки мои. Дым как шибанет в лицо, да такой едучий, словно бы от тряпок… А Трифон разлегся на полу и храпит. И сбоку у него какая-то одежка тлеет, и фуфайка на нем вроде бы занимается. Ну, растолкала его. Сел да как завопит спросонья: По-жа-а-ар! А я схватила ведро воды и вылила на него. Очухался. Что это ты, спрашивает, Фекла, воду на меня льешь? — Ватник-от у тя зашаял, пьяница несчастный, отвечаю. — Опять, видно, с цигаркой заснул! А он мне: Я курил осторожно… А от самого винищем несет. Ну я его взашей и вытолкала с фермы, и сама дежурила до утра, до прихода доярок. — Фекла помолчала, перевела дух. — Днем он вчера приходил, каялся, божился, что пить не будет, но у меня больше веры ему нет. Такой сторож мне не надобен. Назначьте другого.