— Хвосты крутить, как я понимаю, дело не женское, — Фекла подлила Дорофею вина. — Надо будет крутить, тебя, Дорофей, кликну. Что хмуришься? Вы-пей-ко, добрее станешь.

Гости снова засмеялись. Федор взял гармошку, стал играть. Соня тряхнула головой и запела:

С неба звездочка упала,

И вторая мечется…

Вы скажите, где больница, -

От любови лечатся?

Еще задорнее всхлипнула тальянка, еще звонче и бесшабашней зазвучал голос певуньи:

Мой-от миленькой не глуп,

Завернул меня в тулуп,

К стеночке приваливал,

Гулять уговаривал..

Гости разошлись, задержались только Панькин да Суховерхов. Тихон Сафоныч сказал Фекле:

— Прогуляйся по свежему воздуху. Проводи нас.

— С удовольствием! — Фекла сбросила с ног туфли, надела валенки, неизменный выходной плюшевый жакет, накинула на голову шерстяной полушалок. — Идемте.

Замкнув дверь, она подхватила Панькина и Суховерхова под руки.

— Хоть пройтись под ручку с начальством-то! Женки ваши не увидят — темно, да и поздновато…

— О женках говорить нечего, — Панькин поправил на голове шапку, посадил ее набекрень. — У меня возраст не тот, чтобы ревновать, а Леонид Иванович, как мне известно, до сих пор холостяк… Оженю-ка я тебя, Суховерхов, посажу в Унде крепко на якорь.

— Женитьба — дело серьезное, — сдержанно сказал директор. — Тут надо все хорошо взвесить. Особенно в моем возрасте…

— Взвесим, — Панькин сказал это уверенно, будто и в самом деле собирался оженить директора школы. — Вот ты скажи, откуда берутся старые холостяки?

— Разве я отношусь к этой категории? Впрочем, пожалуй… — отозвался Суховерхов. — Как-то не было времени, да и условий завести семью.

— Какие там условия? Захороводил бабенку — и валяй в загс. Чего мудреного-то?

— До войны не успел, учился, матери помогал, а на фронте какая женитьба…

— Были ухари, и на фронте успевали, — заметил Панькин.

— Я не из тех… Когда демобилизовался, то уж и возраст стал не жениховский…

— А как вы здесь оказались? — поинтересовалась Фекла.

— Приехал по направлению облоно. Любопытные здесь места. Все какое-то особенное. И село, и люди, и образ жизни… Я ведь родом из Липецкой области. На Север попал во время войны, на Карельский фронт…

— Вы были ранены?

— Легко…

Панькин осторожно высвободил свой локоть из Феклиной теплой руки:

— Пора домой. Извините, жена заждалась. Спасибо, Феня, за хороший вечер. Спокойной ночи.

И свернул в проулок, исчез во тьме.

На улице было тихо и тепло. Под ногами хрупал свежий снег. Он выпал вечером. Фекле все хотелось идти по тропке и прислушиваться, как под валенками похрустывает этот чистый, еще не слежавшийся февральский снежок. Низко над крышами горела яркая звездочка, одна в темном небе. Кое-где в домах, там, где еще полуночничали, теплился свет в окнах.

— Вам не холодно? — спросил Суховерхов.

Вежливый, — подумала Фекла, — Сам в пальтишке на рыбьем меху, а у меня спрашивает…

— Да что вы! — ответила. — Сегодня оттеплило. Морозы стояли долго, мне они на Канине так надоели!

— На промысле?

— Да.

— Надо бы и мне побывать на промыслах, для общего знакомства с рыбацкой жизнью…

— Побываете еще.

Подошли к школе. Большой двухэтажный дом казался нежилым — в окнах ни огонька. Фекла спросила:

— Вы тут и живете?

— Сплю в кабинете, на диване.

— Почему же не на квартире?

— Надо привыкнуть к школе. Впрочем, Тихон Сафоныч мне уже подыскал жилье у одного рыбака по имени Ермолай…

— Так он же бобыль! Кто будет прибирать вам избу, варить щи?

— Как-нибудь сами…

— Ну, это не дело. Надо найти другое жилье.

— Но мы уже договорились. Вскоре я туда перейду. Вот мы и пришли. Не хотите заглянуть ко мне?

— Спасибо, уж поздно.

— Тогда я вас провожу.

— Так и будем провожать — я вас, а вы меня? — Фекла тихонько рассмеялась. — Отдыхайте. Вам рано вставать. Спокойной ночи!

Суховерхов постоял, поглядел ей вслед и стал отпирать дверь.

На другой день с утра Фекла отправилась в магазин за хлебом. На улице, как и ночью, было тихо, тепло, и она неторопливо шла по слегка обледенелым мосточкам. Еще издали услышала:

— У Феклы вечор гостьбище было. Именины, кажись…

По голосу Фекла узнала Василису Мальгину, жену рулевого с доры.

— Все начальство у ей паслось. Собрались на дарову рюмку, — не без зависти и ехидства сказала Авдотья Тимонина. Высокий, визгливый и злой голос ее Фекла могла бы узнать из тысячи.