— Совсем мастеровщина распоясалась! — прохрипел он простуженным голосом, продолжая сверлить злодея взглядом маленьких выцветших глаз. — На уважаемого человека напал; полиции сопротивление оказал; власть при этом похабно ругал. Так что быть тебе, сукину сыну, поротым!

Дмитрий бесстрастно выслушал перечисление своих преступлений, и лишь когда дело дошло до угрозы телесного наказания, коротко буркнул в ответ:

— А вот это вряд ли!

— Что?! — взвился полицейский и, подскочив к задержанному, совсем было хотел двинуть того кулаком, но путь ему почтительно, но вместе с тем твердо, преградил один из находившихся в участке городовых.

— Охолонь, Максим Евграфович, он правду молвит!

— Это как понимать?

— Нельзя георгиевских кавалеров пороть.

Лицо помощника околоточного надзирателя за какую-то пару секунд выразило целую гамму эмоций — от ярости и недоверия, до понимания и легкого испуга.

— Это правда, что ты георгиевский кавалер? — подозрительно спросил он у Дмитрия, одновременно скосив глаз на георгиевский крест, украшавший грудь, остановившего его подчиненного.

— Правда.

— И за что же тебе крест пожаловали, такому бандиту?

— У меня их — полный бант, тебе про какой рассказать? — вопросом на вопрос с вызовом отвечал Будищев.

— Ишь ты, — стал почти ласковым полицейский. — Тебя царь-батюшка так пожаловал, а ты — подлец эдакий, порядочных людей бьешь! Ну, ничего, подождем до суда, а там лишат тебя крестов с медалями, тогда можно будет и посечь. Со всем нашим удовольствием!

У бывшего унтера на языке вертелось, что-то вроде — «ты сначала доживи», но он сдержался и ничего не ответил.

— А теперь отведите его в холодную; придет начальство — разберется, что с ним делать.

Городовые, что привели Будищева в участок, вытянувшись, козырнули и, взяв за руки своего подопечного, собрались поволочь его в узилище, но вступившийся за Дмитрия полицейский снова вмешался.

— Я сам его отведу.

— Как прикажете. Только глядите — он буйный!

— Я тоже не в капусте найденный, — ухмыльнулся тот, и велел задержанному: — Вперед!

Камеры для арестантов располагались в подвале, куда они и спустились вдвоем по узкой лестнице. Пока шли, бывший унтер пытался вспомнить узнавшего его городового, но в голову так ничего и не пришло. Наконец, он не выдержал и спросил прямо:

— Мы знакомы?

— Не положено разговаривать! — громко оборвал его конвоир, и тут же добавил вполголоса: — Встречались.

— Это где же?

— Под Кацелево. Да не смотри, не вспомнишь. Я из Бендерского полка.

— Точно. Был там такой. Ты как здесь оказался?

— Да я-то понятно, как, — усмехнулся городовой. — Отслужил, вышел вчистую в отставку, да и пошел в полицию. Благо, басоны унтерские да крест были, вот и взяли сразу со средним окладом. А вот тебя — какая нелегкая в околоток занесла? Ты за каким нечистым мастера избил?

— За дело!

— Понятно.

— Ни хрена тебе не понятно! К тому же, если бы я его избил, его бы сейчас отпевали.

— А сопротивление зачем оказывал?

— Не было такого.

— Ну-ну.

— Точно говорю!

— Ежели Максим Евграфович прикажет, Федотов с Машуткиным под присягой подтвердят, что ты на них с дубьём драться кидался.

— А зачем ему это?

— Затем, дурья твоя голова, что они с твоим мастером на сестрах женаты!

— Опаньки!

— Ладно, не бойся раньше времени. Человек он, конечно, поганый, но уж очень хочет экзамен на классный чин сдать, а потому ни на какую подлость не рискнет. Пока.

— Спасибо.

— Да пока не за что. Посиди покуда в холодной и постарайся ни во что не влезть. Завтра придет пристав — Его Благородие господин штабс-капитан Деревянко; он человек справедливый — разберется. Если ты ему, конечно, под горячую руку не подвернешься.

— Тебя как зовут-то? — спохватился Будищев, когда его новый друг отмыкал большую железную дверь с глазком.

— Ефим, — тихонько шепнул тот и тут же громко крикнул: — Заходи, не задерживай!

Дмитрий перешагнул через порог и оказался в довольно просторной, но при этом полутемной камере. В нос ударил затхлый запах помещения, смешанный с ароматом давно немытых тел и стоящей в углу параши. Всё пространство было занято двухэтажными нарами и одним столом. Единственным источником света служили забранные коваными решетками узкие окошки под потолком. Нельзя сказать, чтобы арестантская была забита, но свободных мест видно не было. И самое главное, на него уставилось почти полтора десятка пар глаз. Одни настороженно, другие враждебно, третьи безразлично, но все смотрели на него, пытаясь понять, кого это к ним принесла нелегкая.

— Здравствуйте, — поприветствовал он присутствующих.

Никто из обитателей камеры не ответил ему. Большинство просто отвернулись, будто потеряв интерес, другие нет-нет да и бросали искоса испытующие взгляды, но пока ничего не предпринимали.

Будищеву раньше не приходилось бывать в местах заключения, если не считать за таковые «обезьянник» в отделении милиции, да Рыбинский околоток, откуда его вызволил Барановский. Однако ещё в детстве в детдоме ему приходилось много слышать о правилах поведения в тюрьме. Одни рассказы были откровенно бредовыми, другие, вероятно, могли принести пользу, окажись он в КПЗ [37] своего времени, но главное он для себя уяснил: «Не верь, не бойся, не проси». Так можно было кратко сформулировать этот катехизис.