Ничего этого не пришло мне в голову, поскольку до меня дошел гораздо более важный факт.

Я вдруг сообразил, что за всю осмысленную жизнь не только не прикасался к женской груди, но даже не представляю, как она выглядит и как устроена.

От сознания, что держу чашечки, к которым недавно прижимались настоящие женские соски, мне почудилось, будто пыльная тряпка испускает какой-то тонкий, незнакомый запах. Эта мысль вместе с осязанием вещи, которую никто не трогал просто так, пробила таким умственным наслаждением, что…

Что не стану уточнять манипуляций, произведенных два раза подряд прежде, чем голоса внизу на лестнице вынудили меня затаиться.

Уходил я с бешено бьющимся сердцем.

Обычный женский бюстгальтер в моем мировосприятии перепозиционировался. Из скучной тряпки он стал символом, ведущим к единственной истине.

С того момента я знал суть происходящего со мной, цель дальнейшего продвижения и смысл самой жизни.

Все в совокупности выражалось одним словом: женщина.

* * *

Нет, конечно – обо всем безжалостно напоминала фотография.

Увеличенный портрет в деревянной рамке, перечеркнутый черной ленточкой по левому верхнему углу.

Фото стояло на серванте – точнее, на полке книжного шкафа около телевизора – а перед ним, накрытый куском хлеба, грустно искрился граненый стаканчик водки.

Это входило в традиции.

Но я совершенно некстати подумал о том, что Ирина Сергеевна не пила.

Не пила вообще, сколько я ее знал.

А знал я ее долго…

Чтобы уточнить конкретику, мне требовалось вспомнить слишком много в своей собственной, еще не прожитой до конца, но уже частично позабытой жизни.

И учесть, что знал я ее не просто по времени, а как мало кто из самых близких.

Во всяком случае, я знал Ирину Сергеевну гораздо лучше дочери.

Ее дочери, моей жены Нэлли.

1

В школе удачно отменили сразу три последних урока: подходила к концу четверть, и учителя – как я понимаю теперь – разленились не меньше, чем ученики.

Я поспешил домой и, не опасаясь раннего прихода матери, даже не защелкивая кнопку, занялся собой.

Помня про родительский ковер, я занимался преступным делом в туалете. Там казалось достаточно уютно, сидеть было удобнее, чем стоять, и не стоило опасаться за кафельный пол, который возвращался в идеальное состояние одним движением тряпки.

Я снял себя половину одежды, растряхнул, аккуратно сложил и повесил на проходящую по стене отопительную трубу, какая сегодня именуется полотенцесущителем, а в те годы названия не имела.

Уселся удобно, никого не стесняясь и ничего не боясь.

Закрыл глаза и вспомнил отделанную узкими кружевами тайную вещицу с чердака.

Представил реальную женщину, которая носила его, укладывала в чашечки теплые молочные железы.

Наслаждение пришло раз в десять быстрее обычного и, кажется, оказалось более сильным. В последние секунды я почти видел, как эта женщина снимает бюстгальтер, подносит грудь к моему лицу и вкладывает мне в рот свой сосок, который был жестким, как резина, и имел вкус взбитых сливок.

Я понял, что фантазия о женщине – безразлично какой, абстрактной, но имеющей все детали тела, мне неизвестные в реальности – многократно ускоряет результат.

На следующий день уроков не отменяли, по дороге домой я завернул на чердак.

Бюстгальтер покоился под кровлей на дальней балке; я его припрятал сразу, опасаясь, что неизвестная владелица хватится, вернется и заберет. С ним я развлекался в полную силу, но видел лишь отстраненный предмет, который случайно вызвал бурю в моем теле.

Теперь я стал наслаждаться, видя в иллюзиях женщину, которая только что его сняла. Хотя, конечно, ничего особенного я не видел, поскольку реальной обнаженной женщины не видел никогда в жизни, даже в кино или по телевизору: в те времена таких вещей не показывали.

Но я вводил себя в такой транс, что, кажется, даже ощущал ее запах – какого еще и не представлял.

Хотя на самом деле с некоторых пор я стал обонять нечто смутно томящее рядом со своей соседкой по парте, круглоглазой Таней Авдеенко.