– Тимофей Васильевич, а если бы Бекхэм не признался, и мне бы пришлось отпустить его?! Вы что действительно содрали бы с него кожу? Вы же слово казака дали! – во взгляде штабс-ротмистра зажегся неподдельный интерес.

– Владимир Александрович, помилуй Бог, неужели Вы такого плохого мнения обо мне. То, что я буду давить на Бекхэма и давать при этом ложные клятвы, заранее знали мои казаки. Военная хитрость. Обмануть врага, давая ему ложную клятву, для казака не грех. Вот для офицерской чести такое неприемлемо. Поэтому слово офицера я и не давал, - я мрачно улыбнулся. – А признаться Бекхэму всё равно пришлось бы. Для этого на теле человека много нервных узлов и точек, нажимая на которые, можно причинить сильную боль, не оставляя следов. Если бы Бекхэм не сломался морально, я бы его очень быстро болью додавил бы. И не считайте меня изувером. На войне, как на войне.

– Может быть Вы и правы. На войне, как войне. Люди гибнут точно. За раз потерять четырёх нижних чинов, - Савельев на миг задумался и продолжил.
– Тимофей Васильевич, ещё один вопрос, а где Вы такие подробности узнали об этой казни-пытке «красный тюльпан»? Её, что, действительно, практикуют в Афганистане?

– Владимир Александрович, по греческим мифам ещё Аполлон, которого пускай легендарный музыкант и флейтист Марсий, но просто человек, вызвал на музыкальный поединок, после поражения последнего привязал Марсия к сосне и заживо содрал с него кожу. Нечего с богом тягаться. На востоке такая казнь до сих пор распространена. А если вспоминать древние времена, то Геродот писал, что царь Камбиз назначил судью, которому пришлось сидеть на кресле, обитом кожей отца - судьи Симария, с которого содрали кожу за вынесение несправедливого приговора. Кожу также сдирали с неверных жен, - я замолчал, увидев как штабс-ротмистр, в отвращении передёрнул плечами. – Так что, красочно описать, как с человека можно снять кожу, особого труда не составило, с учётом того, сколько мне пришлось снять шкур с убитых животных. Но получилось же?

– Да… Эффективно получилось! Пять минут разговора, и человек уже второй час даёт показания о своей причастности к покушению на цесаревича, лишь бы не попасть в руки казаков-изуверов, - уже весело усмехнулся Савельев. – Тимофей Васильевич, а я ведь тоже вам поверил. Вы так убедительно показывали ножом, как будете кожу надрезать, а потом её снимать. Жуть какая-то! И казаки ваши меня держали крепко.

– Ещё раз, прошу извинить меня, Владимир Александрович. Готов за действия моих казаков понести наказание. Они выполняли мой приказ.

– Да что теперь говорить-то. Победителей не судят. А вы раскрыли заговор с покушением на Его Императорское Высочество.

– Мы раскрыли, Владимир Александрович. А меня сейчас куда больше «товарищ Иван» интересует. Лже-Бекхэм, ничего ещё не сообщил о нём? – я напряжённо посмотрел на Савельева.

– Пока нет, Тимофей Васильевич. Мы с Константином Константиновичем сейчас торопимся закрепить на бумаге признательные показания Лже-Бекхэма на самого себя, но и до «товарища Ивана» дело дойдёт. А также там были ещё «товарищ Пётр» и «товарищ Николай». Вот такие редкие русские имена, - позволил себе пошутить штабс-ротмистр. – Вы то, чем сейчас займётесь, Тимофей Васильевич?

– Жду информацию от Тифонтая и господина Банкова по китайским контрабандистам. Как что-то станет известно, постараемся задержать «товарища Ивана», - я заметил, как возмущённо вскинулся Савельев и продолжил. – Не волнуйтесь, Владимир Александрович, мой первый десяток казаков для захвата этого революционера подготовлен лучше всех не только в этом в городе, но, наверное, и на всём Дальнем Востоке. Спеленаем, пикнуть не успеет. Доставим в целости и сохранности. Я его только расспрошу, из-за чего он убил молодую девушку, которая ничего ему не сделала. И он мне ответит, Владимир Александрович, про узлы и точки я вам рассказал. А остальное, это будет ваша работа.

– Хорошо, Тимофей Васильевич, действительно, лучше ваших людей для таких действий в городе нет. Ну, а я пойду работать с нашим англичанином. Поёт, как птичка. Надо ковать железо, пока горячо, - Савельев посмотрел мне в глаза, а потом протянул руку для пожатия. – Тимофей Васильевич, извините и меня, я подумал, что вы от горя почти с ума сошли и готовы из-за мести переступить честь офицера.

Я пожал руку штабс-ротмистру, и, продолжая удерживать его ладонь, произнёс:

– Владимир Александрович я сделаю всё, что в моих силах, а потом ещё чуть-чуть. А личное горе, это личное горе. Сейчас оно мне только поможет в исполнении моего долга.

– Вы её сильно любили? – с какой-то болью в голосе спросил меня главный жандарм Дальнего Востока.

– Да, Владимир Александрович. И как сказал доктор Любарский, через восемь месяцев или раньше, я мог стать отцом.

Савельев осторожно вынул свою ладонь из моей руки. Посмотрел на меня каким-то отцовским жалеющим взглядом. Всё же он был меня старше на двенадцать лет. А потом так ничего и, не сказав, развернулся и пошел к двери своего кабинета. И я ему за это молчание был благодарен.

Выйдя из здания, задумался, что делать дальше. Пока не будет информации, заняться как бы и нечем. Заеду-ка домой, надо одежду, вещи подготовить для похода, если «товарищ Иван» уйдет из города. Захватить его здесь мне казалось нереальным.

Приказав Антипу, Устину и Владимиру отправляться в казарму и готовиться к походу, направился домой, который встретил меня непривычной тишиной. Чтобы не терять в дальнейшем время, поддел тёплое бельё, а вместо полушубка, папахи и валенок, натянул унты, доху-гибрид из меха красного волка и шапку-ушанку. Этот наряд был пошит для меня и всего первого десятка, когда произошёл самый первый найм нашего отряда в охрану купеческого обоза к самому Чурину. Сшили тогда по размеру с запасом, на вырост. И сейчас мне этот наряд был впору, как и у всех братов. Один Тур перешивал. Раздался в плечах чересчур сильно.