Корабельщик сощурился:

— Моя партия — никакой партии. Я полагаю, что государство себя изжило и должно замениться… Впрочем, об этом лучше поосновательней переговорить. А сейчас уже надо идти, путь неблизкий. Вы со мной, или как?

Скромный отошел от столика. Еще раз, уже не скрываясь, огляделся. Широкий проезд. Брусчатка. Утоптанные обочины. Кусты в низких местах, тонкие и почти безлистные деревца. Трех-пятиэтажные дома, где железнодорожники снимают комнаты или углы. Раскаленное железо крыш, вон там и вон там торчат голубятни. Поток людей с вокзала: лапти, сапоги, штиблеты, темные штаны, пальто и тужурки. Длинные балахонистые юбки теток — почти под горло. Платки, картузы. Фуражки с молоточками — путейцы. Все серое или желтовато-серое от пыли; кажется даже, что и пиво золотистое не по природе своей, а от вездесущей летней пыли, от частичек жары.

Гроза будет, понял Скромный. Точно быть грозе к вечеру. Не потому ли морячок торопится? По грозе уходить милое дело, ни сыскарю ни собаке следа не взять. Что же он задумал? Ежели теракт — уместно ли помогать ему?

Пойду, решил Скромный. Начнет безобразничать, сам пристрелю.

— Пистолета вашего не нужно, большой он. В городе лучше так. Патронов, если есть, к нагану бы неплохо.

Морячок заулыбался, сунул руку во внутренний карман тужурки, похрустел там и вынул бумажный кулек с патронами:

— Это я как знал. Жаль, скорозарядников нету к нагану. Охота вам поштучно заряжать.

— Зато бой точный, — не согласился Скромный. Пожалуй, хитер морячок. Подсунет свой пистолет, а там… Что «там», Скромный не успел придумать. Сгреб весь кулек, перекрутил поплотнее, чтобы патроны не набирали песчинок из кармана.

— Пойдемте.

Матрос без лишних слов отнес кружки лоточнику; безденежные заворчали ему в спину: «Вежливый, тля!» — но в лицо никто не осмелился. Больно уж здоровый черт, еще и куртка на нем комиссарская. Тронь его, мало ли кем окажется…

Двинулись на север, вышли на Зацепский вал. За конкой пришлось бежать; но матрос вовремя сообразил поблестеть настоящим серебряным царским гривенником. Серебро не совзнак — возница, невзирая на ропот пассажиров, остановился и подождал. По Зацепскому валу ехали до моста, пересекли сонно блестящую реку. Ехали мимо Таганской тюрьмы (Скромный поежился: Бутырка не Таганка, но все неуютно) — и до самой больницы Грузинской Божьей Матери. Ну, а там уж совсем немного к западу, куда заметно склонилось солнце. Прошагали Воронцовским полем, поперек Покровского бульвара… Велика Москва, и вся каменная! Церквей одних, сколько в Екатеринославе домов не наберется. Вот Реформаторская церковь — на немецкий лад, Скромный видел такие строения в селах немецких колонистов. Только здесь все больше, чище, изящнее. А говорят, Петербург — столица. Там еще и роскошнее, но это уже и представить сложно.

— Сколько же с рабочего люда за века награбили, — проворчал Скромный больше для порядка. Потому что видел: красиво. Как ни верти, красиво. И ведь за что сами-то на революцию вставали? Чтобы всем такие дома, не одним буржуям!

Подошли к особняку Морозова. Люди толпились тут во множестве. Шинели чередовались с пиджаками, фуражки с косынками, туфли-лодочки с австрийскими добрыми ботинками — на четвертое июля назначался пятый всероссийский съезд советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов. Поэтому эсеры и склубились у своей штаб-квартиры. Скромный хорошо знал, что социал-революционеры большинства на съездах не имели. Третья часть в лучшем случае. Зато крестьяне по всей Руси Великой поддерживали именно эсеров, а большевиков не очень. Особенно после того, как в мае — июне большевики возродили царскую продразверстку. И вот позавчера буквально — декрет о комбедах. За что же тогда революцию делали?

С другой стороны, когда большевики в апреле — мае арестовывали повсюду анархистов, эсеры помогли как раз-таки большевикам. Кто говорил, анархистов брали за разврат и разгул — а кто полушепотом намекал, что не захотели матросы-анархисты сдавать Балтийский и Черноморский флот немцам, как предусматривал Брестский мир. Вот, значит, за то и ополчились на них большевики.

Скромный понимал, что правды не доискаться так вот запросто; но за Корабельщиком шел с интересом. Что же такое собирается заявить матрос, отчего люди, взрывавшие царских министров, не напуганные ни каторгой, ни ссылками — в Бутырке Скромный повидал таких твердокаменных — и вдруг такие-то люди захотят стрелять?

Растолкав густую толпу, Корабельщик с попутчиком вошли под прохладные своды. Скромный опять вздохнул: жирно жили буржуи! От лепнины, картин и позолоты натурально рябило не то, чтобы в глазах — а уже и прямо в уме. Так что Скромный остановился, придержав спутника за локоть. Против ожидания, тот понял все сразу:

— Вы правы. Подготовиться надо. Эй, товарищ! Нам бы умыться с дороги. К Чернову мы, невежливо являться в пыли по уши.

Остановленный парень в солдатском охотно показал уборную с рабочими кранами. Умылись, перезаправили одежду. Матрос отстегнул ремешок на кобуре. Скромный переложил наган поудобней.

— Если правда начнется, стреляйте в потолок, — совершенно незнакомым, новым и деловитым голосом велел Корабельщик. — Потому что, если не стрелять в потолок, можно выстрелить куда-либо еще, а тогда мы точно кого-то убьем. Народу много… Ну, пошли.

Вошли в большой зал и матрос тотчас же адресовался к секретарю — хорошо одетому мужчине, державшему оборону от посетителей за громадным полированным столом, обложенным бумагами, разрываемым целыми двумя неумолкающими телефонными аппаратами.