Шрифт:
Однажды я узнала, что у них разные фамилии. Выяснилось это случайно: Наташа зашла ко мне, возвращаясь с почты, и я прочитала на конверте другое имя. Меня это не на шутку удивило. Мне казалось, что и Мансуров не тот человек, чтобы позволить жене оставить хоть что-то свое, и Наташа слишком тиха и влюблена в него, чтобы настоять.
– Белоусова, – сказала она, стеснительно улыбаясь. – Я никогда не отказалась бы от этой фамилии. Больше не осталось носителей, я последняя из нашего рода.
– Вы росли одна?
– С братом. Он пропал, когда мне было пятнадцать. Я долго надеялась на его возвращение, но прошло слишком много времени, чтобы можно было продолжать в это верить.
– Пропал? – изумилась я.
Ее личико без улыбки выглядело несчастным.
– Мы жили в Щедровске, я, папа и Максим. Однажды Макс сбежал… его вынудили обстоятельства… и не вернулся.
– А папа?
– Папа погиб.
Я всплеснула руками. Господи, еще и сирота!
– Бедная вы моя…
– У меня есть Антон и Лиза. – Она задумчиво смотрела в окно. – А теперь и этот дом. Он такой огромный и запутанный! Жаль, пока не удастся восстановить оранжерею. Остекление стоит безумных денег…
Чем дольше я присматривалась к этой девочке, тем больше проникалась к ней симпатией. Да, она из тех, кто возьмет с книжной полки не Вирджинию Вульф, а Пауло Коэльо. И что же! Зато ей в голову не придет учить соседского подростка зуботычиной.
Стоило мне подумать о ней, и Наташа возникала неподалеку, но не раньше и не позже. Люди подобного рода никогда не потревожат вас. Когда они рядом, их будто нет, но стоит им исчезнуть, и вы каждую минуту ощущаете их отсутствие. Не вспоминаете, нет-нет; просто чувствуете, будто вам чего-то не хватает, – точно ветерка в знойный день.
Она приносила пироги, которые пекла сама, и покупала мне в городе книги. Она расспрашивала меня о моей жизни, и, кажется, ей действительно было интересно слушать. При готовности общаться она вовсе не была болтлива и обладала бесценным умением молчать так, что это не тяготило собеседника.
Казалось, все идет хорошо.
Но какой-то червячок по-прежнему точил меня, и страх, который я испытала, увидев их на пороге своего дома, время от времени возвращался.
А седьмого августа случилось то, что положило конец нашей спокойной жизни.
Изредка меня мучает бессонница. Эта ночь выдалась из тех, когда не принадлежишь ни сну, ни яви, а барахтаешься в вязком киселе полудремы.
Промаявшись до утра, я выползла наружу. Тихо, прохладно. Трава в росе.
Из-за поворота появился Мансуров с корзиной в руке. Я и не знала, что он грибник! Увидев меня, он сделал движение, будто собирался развернуться, но было поздно.
– Доброе утро, Антон!
– Рановато вы, Анна Сергеевна, – подойдя, сказал он.
– Но до вас мне далеко.
– Да, решил пробежаться с утречка по ближним рощицам, до жары. Лето грибное в этом году.
– Неудивительно – дожди!
– Вот и я говорю: дожди…
От нашей светской беседы повеяло абсурдом.
Полная доверху корзина была покрыта тряпицей.
– Хорошие грибы, чистые? – спросила я.
– Да так, сыроежки, подберезовики… Всего хорошего, Анна Сергеевна.
Мансуров сделал шаг к дому, и я неожиданно для себя самой дернула за край лоскута. Тряпица сползла. Трофеи моего соседа открылись как на ладони.
Сверху действительно были навалены подберезовики и маслята. Но под ними, среди сыроежек, бросалась в глаза нежно-зеленая шляпка на длинной ножке с муаровым узором. Я пригляделась и ахнула: под ней лежала еще одна. Бледные края шляпки, насыщенный оливковый цвет в центре – этот гриб опытному человеку невозможно спутать ни с каким другим.
Amanita phalloides, бледная поганка.
Смертельная доза для взрослого человека – треть шляпки.
– Что… что это у вас… вы с ума сошли? – забормотала я.
– В чем дело?
– В вашей корзине бледные поганки!
– Ну, это вряд ли, – добродушно улыбаясь, сказал Мансуров.
– Да вот же они!
Я выдернула корзину из его рук, сама удивляясь неизвестно откуда взявшейся силе, и ткнула ему в нос поганку.
– Разуйте глаза!
– Это разве поганка? – удивился Мансуров. – Опята же.
– Опята?!
Под возмущенный крик Мансурова я вывалила содержимое корзины на траву.
– Сдурели вы, что ли?! Я их два часа собирал!