– Ты сердишься, потому что я устроил твою свадьбу с Торином. Однако у меня не складывалось впечатления, будто тебе так уж хочется стать после меня капитаном нашего корабля. Я ошибался?

Он разрезает яблоко карманным ножом и предлагает мне дольку. Когда я отказываюсь, он вручает ее Коготку, который проглатывает угощение одним махом.

Мне предстоит нарушить молчание, убедить его в том, что он успешно вырастил дочь, которая так же сильна, как и сын.

– Ты прав. Я совершенно не горю желанием выходить замуж за чужака, – говорю я, старательно подбирая слова. – Но ты ошибаешься, если думаешь, будто мне не хочется унаследовать корабль.

Роль Гадюки всегда переходила из поколения в поколение, и традиция эта может быть прервана лишь тем, кто победит капитана в бою. Наша преемственность длится без перерывов вот уже две сотни лет, и, хотя я даже представить себе не могу, как это – руководить и наводить на всех ужас, мне не хочется быть слабым звеном, не хочется подвести острова.

– Твое пребывание во дворце могло бы оказаться весьма выгодным. Ты будешь посвящена во все тамошние разговоры.

Я поднимаю бровь.

– Хочешь, чтобы я на тебя шпионила?

– Марианна, я хочу, чтобы ты была полезна. Это будет твоим первым заданием в качестве официального члена экипажа, и я полагал, что оно тебе понравится, – ты ведь всегда давала понять, что мечтаешь проводить время на суше. Твое постоянное стремление сопровождать нас при выходе на берег не осталось незамеченным. Таким образом мы все получим то, к чему стремимся.

– Я думала, мы следуем приказам короля, а не шпионим за ним, – говорю я в нерешительности.

И говорю неправильно. Он хватает блюдо и запускает им в стену, разбивая на мелкие кусочки. Он в ярости.

– Ты моя дочь. И будешь делать то, что скажу я .

Я думаю о том мертвеце, которого видела накануне и который, вне всяких сомнений, представлял королевский флот, и больше всего мне хочется, чтобы отец был со мной сейчас откровенен.

– Ты ничего не хочешь рассказать мне насчет короля? Ты ведь знаешь, что можешь мне доверять.

Он рассматривает меня с откровенным презрением, и хотя сердце у меня в груди бьется, оно уже надтреснуто.

– И тем не менее ты не в состоянии выполнить ни одного моего задания. Заявляешь, будто хочешь быть моей наследницей, а живешь в мечтах, девочка. Думаешь, у Гадюки руки могут оставаться чистыми, не запачканными кровью? Я вижу в тебе только слабость, неспособность делать необходимое.

Он делает паузу в своей жестокой прямоте и снова кусает яблоко. Сок капает с губы на подбородок и повисает каплей, которую в следующий момент он грубо вытирает рукавом. Я храню молчание, хотя голос у меня в голове выкрикивает тысячу возражений на те обвинения, которыми он стреляет в меня.

– Выходи за принца. Докладывай мне. Докажи, что чего-то стоишь, а потом поговорим о доверии. – Он наклоняется вперед и указывает на меня ножом. – А что до этого… – тыкает он лезвием в направлении моего носа, – то с недельку просидишь в каюте. Понятно? И если еще хоть раз посмеешь нарушить мои правила и подвергнуть своим присутствием риску одну из моих операций, я не буду столь снисходительным.

Сказав это, он встает. Я свободна. Я ухожу. От злости горят уши. Глубина отцовского разочарования никогда еще не была столь очевидна. Возможно, он пытался меня шокировать и тем вынудить подчиниться либо напугать так, чтобы на поверхность вынырнула моя преданность, однако эффект это возымело обратный. Ибо я так долго ждала его одобрения, так отчаянно хотела, чтобы он обращался со мной как со своей помощницей, что, хотя каждая косточка моего тела восставала против него, я все еще мечтала стать такой женщиной, какой ему хочется. Но теперь это в прошлом. С меня довольно. Не только я умею разочаровывать.

Отец может считать меня бесполезной, но я-то понимаю: что-то происходит. Если он не собирается рассказывать мне, что задумал, я выясню это сама.

Были времена, давным-давно, когда я двигалась невидимкой из коридора в коридор, прячась в узких тайных проходах. Не знаю, кто их сделал, эти тесные пространства между стенами, однако, будь то мой отец или какой-нибудь капитан задолго до него, они явно предназначались для подглядывания.

Я больше всего любила выбраться ночью на палубу и скользнуть в щель, которая вела к смотровому отверстию, откуда открывался вид на кают-компанию. Хотя меня нисколько не интересовали хвастливые рассказы моряков о битвах и сокровищах, иногда, особенно замечательными ночами, они обменивались историями – мифами и баснями – о том, откуда они родом и кем пришли сюда стать. Именно они раз за разом заставляли меня возвращаться.

Когда я подросла и в проходах мне сделалось тесно, мои вылазки прекратились, но сейчас я подумываю о том, чтобы снова наведаться в потаенное укрытие. Никто открыто не скажет мне того, что я хочу знать, однако, подозреваю, подслушивание, когда языки матросов развязаны ромом, может пролить некоторый свет.