Равель, бросив взгляд на нежный румянец у нее на щеках, пробормотал:

– Я рад, что он тебе нравится.

Чтобы сменить тему разговора, Аня принялась искать в уме что-нибудь подходящее.

– Мне кажется, я не поблагодарила тебя за то, что ты так доблестно бросился спасать меня сегодня днем. Он покачал головой.

– Ты можешь рискнуть и сделать это сейчас.

– Моя жизнь много значит для меня, и было бы величайшей неблагодарностью не выразить тебе свою признательность.

– Она значит много и для меня.

Она обдумывала эти слова в тишине, в то время как они кружились по залу в вихре ее пышных юбок и волны голубого шелка практически скрывали нижнюю часть его тела.

Зеленый плащ развевался у него на плечах, а в золотом шнуре, стягивающем его, в брошах-застежках, в золотистой маске и короне из листьев отражались блики света, так что вдвоем они представляли собой вращающийся калейдоскоп движения, цвета и ярких золотых бликов.

Постепенно между ними возникло ощущение единения, ощущение того, что ограничения исчезали, а враждебность улетучивалась. Они двигались синхронно, как бы в едином порыве. Как бы много или мало чего-то еще не существовало между ними, этой физической гармонии нельзя было отрицать. Она сама по себе была удовольствием, приносила подлинное удовлетворение.

Его руки были сильными, движения уверенными, а чувство ритма природным. На этот короткий промежуток времени Аня полностью, с безоговорочным доверием отдалась ему. Она знала, что он не подведет здесь ни ее, ни себя.

Легко, без устали, она кружилась, ведомая им, инстинктивно следуя за ним с такой точностью, что Равелю она казалась частью его самого, костью от кости, плотью от плоти, и расстаться с ней значило как бы отрубить себе руку. Он не хотел ее отпускать. Никогда больше в своей жизни.

Это было безупречное, свободное слияние душ, разумов и тел, нечто, направляемое самой судьбой и неосознанным желанием, величественное и великолепное. Это было просто невозможно вынести.

Музыка закончилась. Раздались аплодисменты. Окружавшие Аню и Равеля танцоры стали медленно расходиться к ложам – кавалеры провожали своих дам на их места.

Опьяненные танцем, Аня и Равель неохотно отошли друг от друга. Аня снова положила руку ему на запястье. Она бросила взгляд на свою ложу и увидела, как Селестина сидит, опершись локтями на перила, а на ее лице просто написано страстное желание потанцевать. Мадам Роза сплетничала с одной их своих подруг, а Гаспар стоял позади, в глубине ложи. Муррея и Эмиля нигде не было видно.

Чтобы разрушить напряженную тишину, повисшую между ними, Аня сказала:

– Как жаль, что Селестина не может потанцевать.

– С ней что-то случилось?

– Нет, нет, просто она никого здесь не знает, кроме Муррея и Эмиля, которые одеты в вечерние костюмы и поэтому не могут танцевать.

– Я мог бы вызвать ее.

Она резко посмотрела на него, но его внимание было приковано к затененной нише, по направлению к которой они двигались и в которой скрывались несколько ступенек, ведущих к ним в ложу.

– Конечно, ты мог бы, но было ли это благоразумно?

– Я уже слегка устал от собственного благоразумия.

– Минуту назад я думала, что ты беспокоился насчет праведного гнева Муррея.

– Минуту назад и ты хотела, чтобы я встретился с ним на дуэли. Скажи мне, если это действительно случится, что ты сделаешь на это раз, чтобы спасти его?

– Не говори ерунду!

– Возможно, это вовсе и не ерунда. Возможно, было бы лучше начать с того места, на котором мы остановились, и положить конец всему этому. – Он посмотрел на нее сквозь прорези маски своими темными непроницаемыми глазами.

– Ты пытаешься испугать меня.

– Разве ты испугаешься, Аня?

– Но ведь ты поклялся мне, что не станешь провоцировать дуэль между тобой и Мурреем! – Она почувствовала, что что-то сжалось у нее в груди настолько, что она едва могла дышать.

– А я и не буду этого делать. Все, что я предлагаю, – это вальс или, может быть, полька с дамой, которую до сих пор никто не пригласил танцевать.

– Это самая настоящая провокация!

Он улыбнулся ей с озорным очарованием, хотя в глубине его глаз таилась осторожность.

– Ну, если бы я сейчас обнял тебя и, прижавшись к твоим нежным губам, расстегнул половину пуговиц на твоем прекрасном, но таком стесняющем платье, вот это была бы провокация!

– Это, – сказала она сквозь зубы, – было бы самоубийство. Я убила бы тебя своими руками.

– Может быть, это стоило бы того.

Они приближались к нише. Как бы подчинившись какому-то внешнему импульсу, Аня сказала:

– Равель, ты ведь не будешь на самом деле провоцировать Муррея, правда?

– Предложи мне какую-нибудь альтернативу.