— Нет, — я тяжело вздохнул.

— Разве нельзя немного потерпеть или ты готов оставить ребенка без отца? Я помню наш разговор и как сложно всё давалось вашей семье, но неужели ты не хочешь увидеть своего сына? Марк тебе прострелили лёгкое! Не руку, не ногу без которых ещё в принципе можно обойтись, а лёгкое! А ты только сутки в сознании и горишь приступить к работе…

— Не только… — я провёл рукой по бедрам Кейтлин, а девушка вывернулась из моих объятий и повернулась.

— Даже не надейся, — встала и подошла к креслу.

— Зря. Я отлично себя чувствую, — я подмигнул Кейтлин, зная наверняка, что та закатит глаза. Что она и сделала, а я рассмеялся.

— Что смешного? Марк.

— Я говорил, что люблю тебя?

— Скажи мне ещё раз, — что-то во взгляде Кейтлин переменилось и она вернулась к кровати, присела на краешек и так… на меня посмотрела. что у меня снова заболело в груди.

— Я люблю тебя… Люблю… — и ничего кроме этого чувства не имело большего смысла. — Сына говоришь?

— Сына! — Кейтлин нежно меня обняла и поцеловала. — Или дочку. Какая разница…

Кейтлин

Спустя две недели Марк подписал бумаги, что покидает медицинский центр под свою ответственность и «выписался» домой. Естественно ни о каком постельном режиме и речи не шло. Невозможно было убедить мужчину хоть немного окрепнуть и прийти в себя, прежде чем бросаться как в омут с головой в работу. Мистера Бретта выписали домой несколькими днями позже. Но и тому не сиделось дома.

Они будто сговорились с Марком, оставив нас с Хильдой на растерзание тревогам об их здоровье. В один из вечеров мы сидели с женщиной в гостиной, ожидая мужскую компанию на ужин.

— Кейтлин… — я перевела взгляд в сторону миссис Бретт, оторвавшись от чтения скучной книги. Нужно же было хоть чем-то себя занять в отсутствие Марка.

— Да? — я отложила книгу. На лице женщины отразилось нечто вроде… смущения?

— Мне бы хотелось тебе кое-что показать… Не поднимемся ли мы в спальню? — я пожала плечами и заинтриговано окинула собеседницу взглядом.

— Конечно, — даже было любопытно, чем таким особенным хотела поделиться со мной мать Марка. Мы вполне комфортно уживались с той на одной территории, проводя вместе все вечера. Мне не приходилось безвылазно сидеть в одной комнате или искать повода, чтобы завести беседу. Наши отношения стали ближе, после ранения Марка. О беременности мы естественно пока никому не сообщали.

И так хватало волнений в семье. Решили отложить эту новость на какое-то время, насладиться нашим секретом вдвоём.

Мы поднялись на второй этаж в комнату миссис и мистера Бретт. Я оказалась в ней впервые и с интересом рассматривала семейные снимки, висевшие на стене и стоявшие на комоде напротив кровати. Хильда открыла один из его ящиков и вытащила большой альбом.

— Уверена, что Марк рассказывал тебе о том нелёгком времени, которое нам пришлось пережить… — женщина присела на кровать, положила альбом на колени и похлопала по плюшевому пледу, чтобы я присела рядом.

— Совсем вскользь, — я вспомнила наш вечер на колесе обозрения и мечтательно потупила взор.

— Смотри, — я присела и взглянула на снимки, которые достала из альбома миссис Бретт. На карточке была запечатлена вся семья, я улыбнулась, посмотрев на Марка и Эмили. У девчушки даже тогда была короткая прическа и взъерошенный чуб, она искренне улыбалась. Марк же, несмотря на юный возраст, поджал губы и приподнял подбородок, устремив решительный и уже совсем недетский взгляд в объектив. Я подняла глаза к лицу миссис Бретт, она тоже смотрела на снимок, с грустной улыбкой.

— Ещё на свадьбе Эмили, когда увидела вас с Марком, материнское сердце сжалось в сладкой истоме, — она посмотрела мне в глаза. — У мальчика было тяжелое девство, если таковым его и вовсе можно назвать. Нет, я не хочу этим сказать, что мы плохо жили. Напротив… Эти годы стали одними из лучших в жизни, несмотря на безденежье и полный крах, несмотря на усталость и бесконечные уговоры с совестью, что столько всего недодаешь детям. Моё материнское сердце одновременно рвалось на части и полыхало от любви, сгорая в чувствах к детям и мужу, — я внимательно слушала женщину. — Это всё придавало сил, мы с Френком только сильнее сплотились в то нелёгкое время. Но это я всё к чему… — женщина счастливо улыбнулась. — В тебе иногда я вижу себя — женщину, которая с виду хрупкая, кажется, коснись её и она рассыпается к твоим ногам маленькими осколочками. Но это не так, — миссис Бретт покачала головой. — И ты прекрасно знаешь это сама, — глаза казалось, видели меня насквозь, но я не испытывала дискомфорта от этого взгляда. Наоборот прекрасно понимала женщину. В сердце было столько любви, а внутри жизненной силы, что иногда мне казалось, что этих чувств хватило бы с лихвой на нас двоих с Марком. — Ведь куда важнее достатка, роскоши и всего прочего составляющего материальные блага — любовь, сила и желание идти рука об руку до конца… дети… — Хильда снова улыбнулась, словно знала наш секрет. — Марк прошёл хорошую школу жизни, чтобы разменивать ту на то, что ярко блестит, а цены не имеет. Именно трудности часто становятся тем переломным моментом, когда жизнь разделяется на две части. Кажется, что всё рушится, утекает сквозь пальцы как вода. Но… оглядываясь назад понимаю, что не хотела бы прожить другой жизни. И если бы выпал шанс всё изменить, я бы оставила тот неиспользуемым. Без всего этого я бы уже не была той Хильдой Бретт. Ведь ты понимаешь, что я хочу всем этим сказать?

— Понимаю… И, как и вы ничего не хотела бы изменить в этой жизни. Но мне так жаль, что родителей не вернуть… — на глаза навернулись слёзы. — Эта боль, несомненно, сделала меня сильной, но слишком высокая цена, — несколько слезинок всё же скатились по щекам, но я не собиралась плакать. — В моей власти лишь создать свою крепкую семью и ценить каждый миг проведённый вместе…

— Ничего создавать и не нужно, — я даже не заметила, в какой момент, моя ладонь оказалась в руках миссис Бретт. — Теперь мы твоя семья, — Хильда обняла меня, а я так и не поняла, почему это всё она говорила именно сейчас? Может быть, женщине, как и мне, требовалась поддержка после всего пережитого кошмара? Может быть, потому что мы обе знали каково это едва не потерять любимого человека, держа его бездыханную руку, смотря на закрытые глаза и моля Бога лишь об одном, словно заклиная: «Живи»…