— Вполне, — ошеломлённо отозвался Хаген. — Что я буду там делать?

— Выживать. Смотреть. Слушать. Осязать и обонять. Мне не нужны теоретики. Их место — в Райхканцелярии. Ваше место — за солдатскими спинами. И никакой фармакологии, зарубите себе на носу! На Территории такие финты обходятся слишком дорого.

Он повернулся. Хаген застыл, придавленный напором чужой воли. Сквозь бреши человеческой маски сквозило яростно-деятельное, сжатое в точку ледяное безумие.

— Вы меня поняли?

— Да.

— Уверены?

— Да.

— И я тоже могу быть уверен?

— Да, — сказал Хаген шепотом. — Да… Абсолютно…

— Хорошо, — Голос тераписта опять звучал равнодушно. — Сейчас вам перепрограммируют браслет. Потом вы немного отдохнёте, и Франц отвезёт вас обратно в Траум. Если хотите, можете остаться на ночь здесь, это даже предпочтительнее.

— Я бы хотел вернуться, — быстро сказал Хаген.

— Пожалуйста. Но завтра рано утром, ровно в пять-сорок пять, ожидайте машину у главного подъезда Цейхгауза. Никаких вещей. И никаких сношений с отделом. Оптимально, если вы переночуете где-нибудь у знакомых. У вас есть знакомые?

— Да.

— Так попрощайтесь с ними, — мягко произнёс Кальт. — Кто там — Гретхен, Лизхен или Труди? Девичий румянец, вздохи при свечах. Хенни, Анхен, Кете, Хельги… Попрощайтесь со всеми.

— Потому что я умру? — уточнил Хаген.

Он угадал ответ ещё до того, как тот был произнесён. И всё равно содрогнулся в ознобе. Ничего не мог с собой поделать.

— Потому что вы станете моим оловянным солдатиком, — сказал Кальт.

***

Франц выбрал кружной путь — по основной дороге проехать было невозможно. Метель, наконец, прекратилась, но слой снега существенно затруднял передвижение. Машину трясло, и Франц сидел бледный от раздражения, еле удерживаясь от ругательств. Прямо впереди маячили оранжевые маячки автогрейдера, его тёмная туша ползла с улиточной скоростью, и обогнать её было нельзя.

В салоне было тепло, даже жарко. Хаген расстегнул куртку. Он апатично рассматривал всё, что попадалось на пути — складские здания, кирпичные сараи трансформаторной подстанции с уходящими вбок и вдаль широкоплечими опорами линии электропередач, прямостенные ангары и жилые корпуса, инопланетные треноги осветительных вышек. Только один раз он оживился — когда справа появилось необычное сооружение, похожее на замок в миниатюре — собрание кирпичных башенок, увенчанных зубчатым парапетом. Но Франц промолчал, а он не спросил и — когда строение скрылось позади, в белесом тумане — устало сомкнул веки.

Спустя полчаса Франц сообщил: «Подъезжаем». На горизонте уже маячили знакомые очертания стреловидных комплексов «Кроненверк» и вышка радиовещания. По заметённым улицам медленно перемещались шипящие снегоуборочные машины с поднятыми щётками.

— Куда вас подбросить? В центр?

— Шротплац, если не затруднит. Высадите у типографии.

Франц закрутил баранку, выворачивая на объездную. Его чёткий профиль напоминал изображения, выбитые на старых монетах. На новых лидер был изображен в анфас.

— Вы давно знакомы с Кальтом?

— Достаточно давно. Около двух циклов. Он сам меня формировал.

В зеркале заднего вида отражались его глаза, напряженно следящие за движением. Даже странно — мужественное, отлично вылепленное лицо — хоть сейчас на плакат — и мохнатые, длинные, девичьи ресницы. Хаген даже припомнил подходящий плакат — «За чистоту помыслов». Он висел в столовой и служил предметом всеобщего осторожного веселья. Кто-то из младших операторов однажды предположил, что чистота рук подразумевается по умолчанию. После этого плакат перевесили в комнату отдыха, а болтливого оператора куда-то перевели. Техник, изображенный на плакате, мог быть братом-близнецом Франца — тот же ясный, без единой морщинки лоб с зачесанной назад вдохновенной прядью белокурых волос, выраженные скулы, небольшой рот, тот же выдающийся вперёд, с ямочкой, подбородок — признак настойчивой целеустремлённости. Во всех отношениях благонадёжное лицо. Гордость нации. Ресницы вот только подгуляли.

— Я приеду завтра, — сказал Франц. — Не опаздывайте.

— Куда мы отправимся?

— В «Моргенштерн». Я останусь и буду приглядывать за вами.

— Вы тоже оловянный солдатик? — спросил Хаген с любопытством. Франц искоса посмотрел на него:

— Мы все — солдатики. И вы станете. Но прежде он даст выбрать. Все выбирают одно.

— Что именно?

— Узнаете, — сказал Франц. — Не частите. Куда торопиться? Что будет, то и будет.

— Но почему оловянные?

— Шутка. Просто шутка. Не берите в голову.

— У меня нет чувства юмора, — откликнулся Хаген.

Немного помолчал и опять задал вопрос:

— А что за тема с часами? Тоже шутка?

— Ну почему? — возразил Франц, не отрываясь от дороги. — Они же не ходят, верно? В прошлом году была мысль основать лабораторию времени. «Айсцайт»[1]. Вот это шутка. В смысле, название. Её сразу прикрыли. Финансовый отдел.

— И что?

— Ничего. Пользуемся электронными.

— Бред какой-то, — пробормотал Хаген. — Так, значит, мы будем заниматься временем?