— Невозможно, — подтвердил он с жаром.

— Расскажите мне про Пасифик.

— Пасифик…

Он запнулся, конвульсивно сглотнул, и в этот момент всё, о чём он запрещал себе думать, воскресло во всей полноте, и он задрожал от радости и боли, когда на испачканном ржавчиной и сажей индустриальном полотне проступили знакомые лёгкие контуры…

— Хаген, что? Что вы вспомнили?

— Я не вспомнил, — пробормотал он, пробуждаясь. — Это…

Что это было? Он не знал. Внешние впечатления вторгались в сознание, пачкая и стирая содержание. Марта держала его за руку — крепко и нежно. Он благодарно сжал её пальцы.

— У вас осветилось лицо, — сказала она. — У вас сейчас было очень хорошее выражение лица. Видно, что вы любите Пасифик и пойдёте на всё во имя него.

— Никогда не думал над этим.

— Но это правда, — произнесла она с ноткой задумчивой убежденности. — Некоторые вещи заметны только извне.

— Может быть. Не хотелось бы проверять. Я не военный человек, — уточнил он и понял, о чём должен спросить:

— Скажите, Марта, вы должны быть в курсе того, что назревает. Будет война?

— С чего вы взяли? — спросила она удивлённо. — Какая же война возможна с… с тем местом, откуда вы прибыли? Вы что-то знаете?

— Ничего определённого. Слухи, пьяная болтовня. Скопление желчи. Вот только вчера я беседовал с одним офицером, из тех, что у Стены. Он был вне себя. Мы травили анекдоты, пили, чокались, но если бы он узнал, кто я, не сомневаюсь — спустил бы с меня три шкуры. Что там у вас делают со шпионами с той стороны? Не надо, не отвечайте. Я уже догадываюсь.

— Зачем же вы слушаете пьяную болтовню?

— Затем, что это не болтовня! — Он опять схватил её руку и сжал, больно, требовательно. — Марта, мне нужно знать.

— Но мне нечего вам ответить! Я считаю, что война — абсурд, сейчас, когда нас изо всех сил теснит Территория. Но ведь я тоже не военный человек, Хаген. Мы не воюем, мы сопротивляемся!

Разгорячившись, она повысила голос, и вдруг ветер стих, сошёл на нет, и они осознали, что стоят друг напротив друга, напрягшись, как борцы, а вокруг — похожее на заброшенный стадион пустое пространство, разгороженное на квадраты прорванной во многих местах оградой из крупноячеистой сетки. И лишь сосредоточившись, можно было угадать за чередой низких строений и проволочных заборов расплывающуюся в тумане колотушку водонапорной башни.

— Война…

— Война. Нет, Хаген, войны не будет. С другой стороны, пьяное возмущение тоже может быть справедливым, — быстро проговорила она, вновь отворачиваясь и поднимая воротник. — Своеобразная плата за то, что мы не живём, а выживаем. Кто-то спокойно спит и даже видит сны, а кто-то вынужден каждый день, каждую минуту бороться с ложной памятью, носить чёрные очки и плотно занавешивать окна, как только на небе появляется круглая луна. Наверное, это справедливо. Вы тоже так считаете?

— Я ничего не считаю, — он постарался ответить как можно мягче. — Я лишь хочу вернуться. Очень хочу.

— Естественно.

«Как всё сложно», — он стиснул челюсти, злясь на себя, на неё, на тех, кто сейчас находился по ту сторону Стены — о да, прежде всего на них! Сопротивление. Что он должен сказать, чем оправдаться, и должен ли? И за что? За то, что Райх — прокладка, обеспечивающая чужое благоденствие? Но сегодня он здесь, и они в одной лодке, дырявой посудине, вот-вот готовой черпнуть бортом тяжёлой воды, а завтра? Что будет завтра?

Кальт. Фабрика. Фокусы. Снова фокусы, морок, загадки, и кто-то дышит в спину.

Не могу. Не могу.

— Куда мы идём? — раздражение выплеснулось так круто, что стало откровением для него самого. — Куда вы ведёте меня, Марта? Вы меня запутали! Я вам не верю. Я не пойду дальше!

— Но вы же сами хотели к морю, пока они собираются. Это было ваше желание.

Разве? Он не помнил.

— К тому же мы уже пришли, — сказала она тихонько.

***

Под ногами был песок — серый, однородный, шелковистый, он пересыпался с тихим шуршанием и тут же разравнивался, уничтожая следы. Ни камешка, ни ракушки, ни соринки. Хаген пожалел, что не надел перчатки, но потом осмелел и запустил пальцы в упруго-зернистую гладь, обрывающуюся впереди ровной огибающей — тоже серой, но иной, со ртутным отблеском. Тяжёлая вода.

— Почему — море? Если океан?

— Какая разница, — Марта прислонилась к его плечу, коротко вздохнула. — Так привычнее — море. Только вслушайтесь: мо-ре. И уже кажется, что можно уплыть. А можно ли переплыть океан?