Раздерганная пелена мельтешила перед глазами. Слабеющими пальцами он нащупал входное отверстие — обугленную дыру и грубую прострочку над ней. Пуля пробила нагрудный клапан. Миниатюрный кармашек, в котором умные солдаты держали портсигар, флягу, домашнюю Библию. Но он никогда не был умником. И не был солдатом — он готов был поклясться в этом даже сейчас!

— Успокойтесь, — прошелестел механический голос. Импульс подавался через встроенный микронаушник, «четвёртый глаз» — название, порождающее массу скоромных шуточек. — Это просто шок, Йорген. «Броня мастеров», вы же получили подарок.

Он помолчал.

— Мои часы? — Это был не вопрос, а запрос. Хаген ответил, исчерпывающе и глухо:

— Я их взорвал.

— Райх?

— Я его сжёг.

«Пока не весь, — подумал он. — Но скоро, скоро…» Как бы в подтверждение, небо на востоке ярко заалело, запылало отражённым жаром и внезапно вспыхнуло, когда высоко вверх поднялся огненный столб — так катастрофически мощно полыхнули склады с пироксилином.

Радиоимпульс зашуршал. Человек на другом краю Вселенной прочистил горло.

— Вернер?

Это оказалось труднее всего.

— Я его… я…

Вайнахтсман ждал. Электронное время сухо потрескивало в висках. Когда непроизнесённое слово обросло зримой сутью, Хаген услышал слабый вздох. «Ты плохо распорядился моим наследством», — мог бы сказать тот, кто обращался напрямую не к ушам, а к мозгу. Но, как истинный фокусник, он дал не совсем то, чего от него ожидали.

— Я иду.

Вот и всё. «Я иду». Он не смог бы выразиться яснее.

***

Тысячелетний Траум праздновал Рождество.

До чего же он был красив, этот город, наполовину разрушенный, а всё-таки крепкий!

Припудренные вьюгой бульвары сменялись проспектами; затейливый блеск витрин дарил последнюю ласку путнику с догорающей спичкой. Там, в пряничном застеколье, рассыпчатым серпантином кружилась фольга и прыгали картонажные звёзды. Могучие стены теснились как крепости, не признавая хозяина; разбитые фасады готовы были разрушиться до каркаса, но так и не выставить белые флаги.

— Арнольдсвайлер, — прищуренные рысьи глаза налились слезами. — Ар-нольд…

— Дортмунд.

— Ремаген!

— Бремен…

— Мекленбург. Есть кто из Шверина?

— Дрезден, — мягкое лицо Рогге плавало в ночной темноте, пока фейерверки не рассыпались на тысячи погребальных свечей.

— Люнебург!

— Тю-ю, клоун, редкостная дырища твой Люнебург! Всех развлечений — рыбный рынок, дудьба в носогрейку да карманный бильярд. Бьюсь об заклад, там и в мороженое подливают жижу из солеварни. Так, Краузе?

— Заткнись!

Ш-шурп, ш-шурп…

Смеясь, они уходили дальше — сдвоенными рядами, закинув на плечи вещмешки с оружием и провиантом; дюжие, загорелые парни из Дуйсбурга и Бингена, Кемница и Дессау, Любека и Гамбурга, Хильдесхайма и Падеборна. Кружащиеся лопасти клёна ложились на погоны с дубовыми листьями, и храбрая оса-авиатор, наконец, подыскала себе тайный аэродром на солдатском затылке.

Они уходили дальше.

Раз и два. Шаг вперёд — два назад… Отрывистая болтовня не смолкает. Возможно, прямо по курсу им встретится поезд — а может, велосипед, или воздушный корабль — готовый единым духом перетащить их из скотского мрака в уютный полдень гостиной. Флеш! Ставлю сто! Их мысли заняты меланхоличным осенним ландшафтом: жёлтое золото виноградников; насмешливое речное эхо повторяет крик плотогона; поздно, как поздно; терпкий запах лука, и ваксы, домашнего пирога, над зарослями вьются стрижи, а в маленьких кухнях женщины промакивают глаза и щиплют передники: тс-с-с! не стоит тревожить женские уши!

— Всё было, как было, и я ни о чём не жа…

Плюм!

Сразу две ладони спикировали крест-накрест, наглухо запечатав болтливый рот.

— Закройся, ты, задница! — взмолился Краузе, озираясь. — Держи свои пять марок, только уймись. Сожри их — и замолчи, ради Бога!

***

Океан был уже близко.

В каких-нибудь пятистах метрах отсюда, хотя пока об этом приходилось лишь догадываться. Восходящий холм закрывал вид на скошенный берег, со всех сторон накрытый галькой, а ближе — песком. Стеклянная гладь воды с призывной размеренностью шуршала вдали. Хаген чувствовал минеральный запах, успокоительный холодок, обманчиво светлый, пока щепка не опустится ниже: свет преломлялся о плоскость и уходил вверх. Внизу поджидала бездна.

Без будущего. Но главное — без прошлого.

А зачем камню прошлое?

«Я ни о чём не жалею» — подумал он. Но правда ли? Теперь он знал больше, приумножая собственные печали, и сожалел о многом, а прежде всего — о том, что не курит. Рубиновый огонёк в темноте, признак человечьего быта. Курящий недосягаем для преследователя, разве не так записано в книгах?

А если не так, то стоило записать.

— Йорген, остановитесь!