— Это фройляйн Глаубер. Моя коллега.

— Не теряйте времени. — Проворные пальцы в пятнах от старческой гречки и никотина тасовали карты, отгибая уголок. — Не зевайте. Хватайте и целуйте прямо в губы. Так, что у нас? Падающая башня. Не читайте. Глупый мальчик. Зачем вы прочитали?

— Меня вызывают, — объяснил он и получил в ответ:

— Вызывают — а вы не ходите. Ходить стоит только, если призовёт Отец наш Небесный… Но это же не он?

«Почти, — подумал он. — Совсем нет. Наоборот».

Внезапно свет погас. Стало темно и тесно, как в гробу. Чиркнула спичка, — но лишь сгустила мрак: заколыхались бородавчатые ведьмины подбородки, забегали зайчики по стене.

— Ой, ой, глупый мальчик. Глядите — дама пик. Мир сошёл с ума. Но что ж теперь — не жить?

«Хватайте и целуйте». Его губы разъехались сами, и пусть повестка сулила крупные неприятности, пусть рокочущий великан выплясывал уже на Курфюрстендамм, он вдруг почувствовал, насколько он здоров, насколько счастлив.

Это сон? Ну и пусть!

Раскатистое эхо долетало будто из пропасти. Все звуки и цвета были смазаны в один неуклонно расширяющийся, дрожащий цветной слюнкой пузырь, но одно он знал твёрдо и упивался этим знанием, запуская волны эхолота в беззвёздную чёрную глубь.

Я — Йорген. Я — Йорген.

Я —…

***

— Йорген Хаген? Из Хагена?

Их было трое, Святая Троица, но в первую очередь он подумал о трибунальной тройке. И тут же распался, утроился сам — наблюдатель, наблюдатель за наблюдателем и оцепеневший лунный человечек, сжимающий кулаки и челюсти до скрипа в пружинах.

Суровые лица — то ли судей, то ли экзаменаторов, да ещё эта лампа — проклятая лампа, направленная прямо в глаза! Старый полицейский приём. Высокие потолки, свастика, бронзовые бюсты, собачий холод и тишина, как в храме. Всякий раз, проходя мимо угрюмого каменного здания на Принц-Альбрехт-штрассе, он гадал, что у него внутри, а теперь гадал, удастся ли выйти отсюда без сопровождающих.

Вообще — удастся ли выйти?

Донос? Бюрократическая ошибка? Недоразумение? Он не чувствовал за собой вины, но зачастую она и не требовалась. Ночью он почти не спал, а вся ситуация выглядела настолько абсурдно, что он просто сидел и ждал, уподобившись молчаливому китайскому болванчику, гоняя в голове один и тот же мучительный вопрос.

Зачем я здесь? Ах да, письмо. Что-то с письмом.

— Мишлинг, — произнёс один из сидящих, поблескивая круглыми стёклами. — В Фогельзанге его завернут. Я сужу по радужке. Какая группа крови — вторая?

— Первая, — сказал человек с военной выправкой. — Всё в порядке, просто свет так падает. И он поедет не в Фогельзанг. Давайте не будем усложнять друг другу жизнь. Я и без того чувствую себя то ли джинном, то ли поставщиком барышень на Гизебрехтштрассе. И, честно говоря, это был бы не худший вариант — я про салон. Там, по крайней мере, клиент точно знает, чего хочет — вдоль или поперёк.

Он заглянул в чёрную папку, пошелестел бумагой.

— Опытное Бюро, Мариенфельде, «Рейнметалл-Борзиг». Психотехник?

— Не совсем. Просто инженер.

— Но вы проводили исследования под эгидой Института индустриальной психотехники. Вот, у меня указано — аппаратная диагностика. Функциональные пробы, что бы это ни значило. И в настоящий момент…

— У «Борзиг» контракт с институтом. Я всего лишь рядовой специалист. Не психотехник. И не психофизик…

Да, так намного лучше. После разгромных заявлений Розенберга, чисток и увольнений, после той мартовской истории в университетском «аквариуме», он кое-что переосмыслил. Научился осторожности, да и как не научиться? Вот, стоило припомнить и оказалось, что ничего не зажило: пьяные рожи, вопли, смех, похожий на конское ржание, и безголосая, на одних шипящих, просьба Рейке — «Пожалуйста, не аудиометр!»… И острая, приправленная неверием боль, когда один из этих зверенышей — губастый, с родимым пятном, со значком штудентенбунда, — подловил, падла, зараза такая, и со всей орангутаньей дури засветил по уху…

А впрочем, не он один. Даже сейчас при воспоминании о доисторическом, двухлетней давности, событии в душе зашевелился боевой задор. Получите и распишитесь. Он исподлобья, но без страха глянул в двуслойные глаза человека напротив. Тот принял это за вопрос и улыбнулся. «Лицо гессенского дурачка», — говорила тётя Лотти. Почему гессенского? А Бог его знает.

— Так будете психофизиком, — заверил высокий.

Он был доволен, и все они. Даже желчный. Что-то в бумагах им понравилось.

Очень просто, шепнула Луна. Им понравилась тематика твоих работ. А ещё прочерк в графе «родные».

А знаешь — почему?

***

«Нет-нет, — взмолилась она. — Закрой глаза!»

Он извернулся, подпрыгнул и поцеловал эту вкусную ледышку и, конечно, услышал смех, переходящий в захлёбывающийся кашель. Грозная рука ухватила его за шиворот как щенка. «Йорг!» — как мелкую собачку, вуф-вуф, но всё же ему удалось рассмешить, а ведь смех — лучшее лекарство.

«Дай же ему развернуть подарок!»

Виноват, виноват, но кто может утерпеть, когда нос щекочут хвойные лапы, и отовсюду, со всех уголков земли разносится аромат корицы, миндаля, имбиря, ванили, свежеиспечённого хлеба; кто может устоять, усмирить себя, сдержаться — если не сам святой Николай? Так-так и так. «Воля человека — Царство Небесное». От отца пахнет горькой кожей и йодоформом, тоже неплохо, хотя чревато подзатыльником…