До дома Сид дошел не оглядываясь, за десять минут, хотя раньше этот путь казался ему бесконечно долгим. Почти не хромая, он поднялся по склону холма и без раздумий, не таясь, распахнул входную дверь. Навстречу ему выбежала Аня, которая, похоже, и не ложилась спать.

— Сид, умоляю тебя, тише! — быстро и горячо зашептала она. — Отец сегодня спит чутко, он пару раз просыпался, да, к счастью, ничего не заметил. А тут ты…

— Плевать на отца, — резко оборвал ее Сид. — Собери мне в дорогу чего-нибудь пожрать, да поскорее. Я ухожу из дома.

Аня в немом изумлении смотрела на брата. Ее поразило не столько его решение (не таким уж оно было для нее внезапным), сколько его поведение. Это был уже не тот пусть угрюмый и молчаливый, но добрый внутри мальчик, каким она его всегда знала, нет, в его голосе, в повадках, во взгляде чувствовалось что-то звериное, злое. И Аня поняла, что тогда, в восьмой день своего рождения, он ее совсем не слушал или же не понял. Теперь в его душе поселилась настоящая злоба, и вряд ли она уже когда-нибудь покинет его. Слезы выступили у нее на глазах, и она отвернулась, чтобы скрыть их. Но она понимала, что уговаривать его остаться теперь бесполезно. Кто знает, может вдалеке от дома он станет другим, да и им с отцом будет легче? И снова, как раньше, она отправилась на кухню готовить сэндвичи в дорогу для брата.

Через полчаса она протянула ему сумку с провизией и теми немногими его вещами, которые остались на первом этаже дома. Он взял, не поблагодарив, вздохнул и угрюмо произнес, как будто выдавив из себя: "Ну, я пошел". Он уже был у самой двери, когда сестра, не выдержав, бросилась за ним.

— Подожди, Сид! Ты ничего не хочешь мне сказать? — крикнула она.

Он остановился, поглядел на нее каким-то отрешенным взглядом и произнес нехотя, словно слова давались ему с трудом:

— Ну, прощай, Аня. Отцу, конечно, ничего не говори. Бабушке… бабушке можешь сказать.

— Так значит, ты не к ней уходишь? — воскликнула Аня. Это была ее последняя, хоть и слабая надежда.

— Нет… Я еще сам не знаю куда… — замялся Сид. — Ну, пока, в общем…

Он повернулся и переступил порог уже окончательно. Аня долго смотрела из окна на его тщедушную фигурку, которая, слегка прихрамывая, спустилась по склону холма и вскоре растаяла в предрассветном тумане. Ни разу он не оглянулся. И только после того как силуэт брата окончательно исчез вдали, она горько зарыдала.

Сид шел не останавливаясь, оставив позади и родной городок, и места сборищ шайки. Перед ним была только прямая пыльная дорога с бесконечными кукурузными полями по обе ее стороны. Взошедшее солнце припекало все сильнее, жажда была невыносима, а последние капли воды он выпил еще в начале пути. Ноги его устали и сильно болели, голова раскалывалась от зноя. Еще никогда ему не случалось совершать столь далекое путешествие. Он пытался остановить попутку, но машины появлялись крайне редко, а те, что были, мчались мимо не останавливаясь. К полудню он уже готов был сойти с ума от усталости, жажды и зноя, как вдруг вдалеке показалась ферма. Сид радостно ускорил шаг и вскоре уже подходил к плетеной изгороди. Он увидел большой дом со скотным двором и многочисленными пристройками. Из стойл доносилось мычание коров, по двору с кудахтаньем ходили куры. В глубине двора шумела ветряная мельница. Из дома с кувшином молока в руках вышла девочка в старомодном платье, чепце и переднике. Сид с волнением облизнул губы. Может, попросить у нее испить молока? Жажда была просто невыносимой. Тут сзади послышался стук копыт и шум колес. Обернувшись, Сид увидел двуколку, которой правил мужчина с густой бородой, в шляпе и неком подобии рясы, напоминающий какого-нибудь библейского патриарха. Тогда он понял, что оказался на одной из амишских ферм.

Худой высокий парень, на несколько лет старше Сида, одетый в такую же одежду, что и пожилой амиш, вышел со скотного двора и открыл перед повозкой ворота. Тут библейский патриарх заметил Сида и, сурово сдвинув брови, натянул вожжи.

— А тебе чего тут надо, мальчик? — строго спросил он.

Боясь, что амиш сейчас прогонит его отсюда, Сид умоляюще сложил руки и простонал:

— Воды… пожалуйста… хоть каплю… я так хочу пить…

Лицо патриарха сразу смягчилось, суровые морщины на нем разгладились, и он стал похож на доброго Деда Мороза из русских сказок, которые Сиду в детстве читала сестра, пытаясь привить ему любовь к своим корням.

— Ну, заходи, — произнес он. — Ева, дай этому отроку молока, ибо он страждет как народ Моисеев на исходе сорока лет скитаний по пустыне.

Сид невольно улыбнулся, но старик, похоже, не думал шутить: на лице его не мелькнуло и тени улыбки. Сид решил в дальнейшем не обращать внимания на его необычную манеру речи. Он принял из руки девочки в чепце стакан, куда она налила молока из кувшина и, припав к нему губами, стал жадно пить. Старик тем временем загнал повозку под навес, а молодой парень завел лошадь в конюшню. Закончив пить, Сид отдал стакан Еве и огляделся. Изнутри ферма казалась еще необычней, чем снаружи. Сиду показалось, что он перенесся в книгу о Диком Западе или о первых поселенцах: настолько здесь все дышало стариной. Но в то же время эта атмосфера так притягивала его к себе, что он, казалось бы, мог остаться здесь на всю жизнь. Пока молодой амиш запирал ворота, Сид обратился к пожилому и попросил разрешения войти в дом, чтобы осмотреть его. Хозяин улыбнулся в бороду и от этого так подобрел, что Сид окончательно перестал его бояться.

— Конечно, заходи, отрок, — произнес он. — А я пока скажу Еве, чтобы собирала на стол. Ведь ты наверняка так голоден, что пять хлебов и пять рыб вряд ли успокоят твое чрево.

Пряча улыбку, Сид прошел внутрь. Все здесь, как и следовало ожидать, было отделано в викторианском стиле, с цитатами из Библии на каждом шагу, но в то же время привлекало своей простотой и естественностью. Казалось, этот домик сохранился здесь еще со Средневековья, когда были впервые открыты эти земли. Скоро Сида позвали в отделанную резным дубом столовую, где, помолившись, все сели обедать. Еда была простая, натуральная, какой Сид уже давно не ел. Кроме хозяина дома, Евы и молодого парня в семье были еще хозяйка, пожилая степенная женщина с постным лицом, и пятеро совсем маленьких детей, все с библейскими именами: Иосиф, Авраам, Юдифь. Сид подивился такой многочисленности семейства, но потом вспомнил, что о предохранении здесь, пожалуй, и не слышали. Обед прошел в чинном молчании, и после этого Сиду позволили немного отдохнуть в амбаре с сеном. Он так устал после бессонной ночи и долгого пути, что заснул, едва прилег на сено. Проснувшись через некоторое время, он увидел, что в ногах у него сидит Ева. Она приветливо улыбнулась ему и завела разговор о нем самом, о его жизни в Большом Мире (так она называла мир "обычных людей", от которого их церковь старалась всячески отгородиться). Она с восторгом и удивлением слушала рассказы Сида, а он, в свою очередь, удивлялся ее истинно детской наивности и тому, как мало она знает о жизни. "Вот где я обрел бы, пожалуй, истинное счастье, — подумал Сид о ферме. — Знай читай Библию да молись Богу, ничего другого и не нужно". Но все-таки ему нужно было двигаться дальше, ибо, не познав Большого Мира в полной мере, нечего было и думать об уединении. С тяжелым сердцем он распрощался с дружелюбным семейством Смитов и в особенности с хорошенькой Евой. Сам глава семьи, отправившийся за покупками на соседнюю ферму, предложил подвезти на двуколке и Сида, на что тот с радостью согласился. Еще никогда ему не приходилось ездить в повозке, запряженной лошадьми, и теперь он испытывал несказанное удовольствие, откинувшись на сиденье и под скрип колес и стук лошадиных копыт созерцая небо и бесконечную равнину с холмами где-то на горизонте, раскинувшиеся вокруг него. За всю дорогу мистер Смит спросил у него только одно: