Едва Бофранк, а за ним и спутники вошли в указанную брассе Альдриком дверь, как за ними тут же лязгнули запоры, после чего все четверо оказались в кромешной темноте.

– Что за шутки?! – воскликнул кто-то.

– Дайте хотя бы факел! – вторил ему другой.

Бофранк понял, что не может различить голосов.

– Что за напасть? – спросил он. – Кто говорит со мною?

– А кто спросил сие? – отозвались в темноте.

– Это я, Хаиме Бофранк!

– А это я, Мальтус Фолькон! Отчего я не узнаю вашего голоса, хире субкомиссар?!

– Со мною творится то же самое…

– Это еще одно из необычных свойств здешних подземелий и катакомб, о коем я также читал в книге, – сказал, очевидно, Альгиус. – Звуки человеческого голоса и прочие иные изменяются тут порою так, что распознать их совершенно невозможно.

Судя по отсутствию иных звуков, все четверо стояли на своих местах, боясь сделать лишний шаг – а ну как весь пол тут усеян бездонными колодцами или подвижными плитами, ступив на которые можно вызвать обвал? Впрочем, четверо ли? Бофранк тут же усомнился в этом, ибо на слова Альгиуса последовал вежливый ответ:

– Вы совершенно правы, почтенный хире, чьего имени я не знаю и видеть которого не способен…

– Кто тут? – спросил с опаскою Альгиус. Бофранк вытащил шпагу.

– Меня зовут брассе Эмон, – ответила тьма, – и я пребываю в этом узилище уже много дней, коим потерял счет. Не бойтесь: я такой же несчастный узник, как и вы. Комната, где мы находимся, невелика – всего-то десяток шагов в длину и столько же шириною. У стен лежат охапки прелой соломы, на одной из них я и обретаюсь, посему прошу не наступить на меня по недоразумению.

Бофранк пытался определить, из какого места исходит голос, но не мог этого понять.

– Погодите! У меня, сиречь вашего доброго друга Альгиуса, ведь есть же кресало! Да и у вас, хире Бофранк; вы курите редко, но не оставили совсем этого вредного занятия.

– И даже не кресало, а спички! – отозвался обрадованный Бофранк. Через несколько мгновений тьму разорвали вначале искры, а затем и слабые огоньки пламени, причем для поддержания оного Альгиус использовал завалявшуюся долговую расписку, а субкомиссар просто светил спичкою.

Комната и в самом деле была не столь велика, а единственный бывый ее обитатель сидел в самом углу на соломе, скорчившись и прикрывая ладонями лицо.

– Я отвык от света, – молвил он, – оттого словно бы ослеп… Однако ж возьмите пук соломы, дабы огонь не потух!

Альгиус так и сделал. Теперь, когда комната освещалась достаточно ярко и равномерно, спутники смогли подробнее разглядеть и ее, и брассе Эмона. Тот был преужасно худ, как и все уже виденные монахи Брос-де-Эльде, бороды давно не брил, волос не стриг. Подле кучи соломы, на которой брассе Эмон возлежал, стояли кувшин и пустая плошка, а в противоположном углу, в полу, имелось небольшое воронкообразное отверстие – надо полагать, для отправления естественных надобностей узника.

– Кто вы? – спросил Бофранк, опускаясь на колени. – За что вас поместили сюда?

– Я готов спросить у вас то же самое, – отвечал монах, опасливо приоткрыв один глаз. – Ужель вы прибыли с материка? Что привело вас в это страшное место?

– Мы прибыли с посланием от грейсфрате Баффельта по чрезвычайно важному делу и посему весьма удивлены подобным приемом.

– Скажите, не касалось ли послание ваше величайшей святыни монастыря – Деревянного Колокола?

– Коли и так, что с того?

Монах горько улыбнулся и открыл второй глаз, убрав руки от лица.

– В числе четверых был я хранителем святыни Бритого Пророка… Но когда фрате Фроде изменил стезю свою и стал поклоняться странным силам, противным всему свету господню, меня ввергли сюда, ибо я возмутился. Печально, что из братии только я да брассе Донат воззвали к разуму. Уж не знаю, где он теперь и жив ли…

– Фрате Фроде изменил стезю свою? Что хотите вы этим сказать?

– Кажется, я понимаю, в чем дело, – промолвил Альгиус. Теперь, при свете, голоса хотя и звучали по-прежнему одинаково, все же возможно было понять, кто из присутствующих говорит.

– Уж не побывал ли здесь наш друг упырь? – продолжил Альгиус, подбрасывая новый пук соломы в маленький костер. Комнату наполнил густой вонючий дым, который тут же улетучился в узкую щель под самым потолком, служащую, как понял Бофранк, для вентиляции. – И то: где еще столь удобно скакать ему туда-сюда в междумирье, как не подле Деревянного Колокола, для того и назначенного?!

– Ваш спутник глаголет истину, – закивал монах. – Не знаю, упырь ли, нет ли, но только однажды поутру на остров приплыл человек в лодке. Счет дням я давно утратил, но случилось это довольно давно. Он укрывал лицо под капюшоном, и все, что мне запомнилось, так это его высокий рост. Как водится, его встретил брассе Альдрик, препроводил к фрате Фроде, и после долгой беседы наш смиренный настоятель вышел из своей кельи иным. Высокий человек там и остался; признаться, о нем я вспомнил уже позднее, когда был помещен сюда и не ведал, чем занять разум, дабы не угас он без остатка… Настоятель объявил, что Колокол должен быть перенесен из хранилища в его келью, на что есть самые серьезные причины, а всех прибывающих на остров надобно либо заворачивать обратно, ссылаясь на страшную хворь, якобы охватившую монастырь, либо – как случилось с вами – водворять до поры в подземные узилища. Я было воспротивился и вот обитаю во тьме, питаясь жалкими крохами, и чрезвычайно рад вашему обществу, хотя доля наша, мнится мне, горька и беспросветна.