– Я чересчур утомлен, друг мой, чтобы рассказать тебе всю предысторию, а Мальтус знает немногим более твоего, стало быть, и он не рассказчик, – удрученно сказал Бофранк. – Не прими это за обиду. Как только я почувствую себя лучше, я расскажу тебе обо всем, хотя знание это отнюдь не радует. Помнишь, ты отозвался на рассказ о путешествии к Ледяному Пальцу такими словами: «История твоя темная, и многое в ней напоминает дурманный бред – вот что я сказал бы, не знай я тебя, друг мой Хаиме»? Все вернулось, Жеаль. Как знать, не коснется ли произошедшее ранее всех нас в самом скором будущем…

– Оставим это, – сказал, смягчившись, Жеаль. – Скажи лучше, убил ли ты упыря?

– Хочется верить, что убил, но вера моя некрепка… Он успел ответить мне – и немочь моя тому следствие. Чувства свои в сей страшный момент не желал бы я испытать никому.

Бофранк содрогнулся, словно зеленое пламя вновь охватило его. Юный Фолькон посмотрел на него с жалостью и сочувствием, а Жеаль промолвил:

– Так и не вспоминай о том, бога ради. Смотри, сегодня светит солнце, небо совсем чистое, и, говорят, по всем приметам так будет дней с десять. Лучшую весть приготовил я быть последней – твой отец справлялся о твоем здоровье и просил для поправления оного прибыть в поместье. Я пообещал сделать сие, как только лекарь даст соизволение.

– И он не сердит на меня?!

– Внешне этого не выказывал… но если вспомнить ваши ссоры и разногласия, а также размолвку последних лет?.. Вы, поди, несколько лет уже не разговаривали друг с другом, не поклонились бы, случись вам встретиться на улице, а тут он сам зовет тебя.

– Что ж, поедем, – сказал Бофранк. – Мне в самом деле нужен отдых, и отчего не насладиться им в местах, любимых и знакомых с самого детства.

Мальтус Фолькон готов был поклясться, что в этот миг он увидел блеснувшие на ресницах Бофранка слезы.

Для доставки Бофранка, непрестанно ощущавшего во всех членах небывалую слабость и подверженного частым головокружениям, в поместье отца Проктор Жеаль испросил у грейскомиссара его личную карету – в салоне ее укреплены были мягчайшие кресла, подвешенные на ремнях, а рессоры были столь хорошо отрегулированы, что все неровности дороги скрадывались, словно бы их и не было.

Ольц был оставлен следить за квартирою; с Бофранком выехал сам Жеаль, который пообещал погостить день-другой, после чего отправиться и заняться подготовкой к свадьбе. Он полагал, что выздоровление Бофранка придется как раз на этот значительный день.

– Что же избранница твоя? – спросил субкомиссар, когда карета двинулась по набережной к Западным воротам. – Все та же или, может быть, ты что-то сокрыл от меня, как свойственно всем ветреным натурам?

– Грешно говорить так, – заметил с легкой укоризною Жеаль. – Ибо я:

– Уволь от излияний своих чувств, – смеясь, сказал Бофранк. – Припаси их для красавицы Эвфемии!

Жеаль улыбнулся в ответ, но в душе его таилась тревога. Хаиме Бофранк был смертельно бледен; кожа его и без того никогда не отличалась румянцем, но сия бледность была сродни таковой у покойника. И хотя лекарь сказал, что состояние страдальца чрезвычайно улучшилось противу прежнего, Бофранк все равно не мог обходиться без сторонней помощи. Порою он терял сознание, а по ночам видел не обычный свой сон – нет, тот испарился без остатка! – а нечто непостижимое и жуткое, отчего мог спать лишь при зажженных светильниках и когда в комнате находился еще кто-то (обыкновенно это был Ольц, спавший на тюфяке, брошенном на пол подле кровати больного).

Со времени достопамятной встречи субкомиссара с упырем прошла не одна дюжина дней, однако новых жертв не последовало. Бофранк успокоился, уверовав, что Клааке либо повержен, либо бежал прочь и затаился так далеко, что можно не тревожиться о том. Но страхи множились против воли, особенно обеспокоен он был новыми процессами над еретиками, которые вспыхнули с необычной силой. Какая в том нужда Баффельту? Разве не крепко стоит на фундаменте здание церкви его?

– Ах, смотри! – воскликнул Жеаль и указал в окно кареты. На зеленой лужайке, словно сошедшей с летнего пейзажа кисти Йоса Девентера, паслись белоснежные овцы, которых стерегла лохматая собака; тут же мальчик-пастушок искусно играл на дудочке, и звуки эти радовали сердце.