Как только наладились дела с печами, основной проблемой стали выезды. Каждый раз приходилось отправляться кому-то из нашей троицы, а иногда и двум сразу. Емкости нельзя было выдавать за пустые, собаки чуяли запахи множества трупов, и обычное вымогательство взятки порой могло стоить всего секрета. Приспособились: пяток канистр, наполненных качественным горючим, и запах помогал отбивать, и ребят на трассе позволял выручать. Всегда брали с собой папку с документами и на дорогах не отходили от колонн.

Не случись в пути очередная проблема, так бы мы могли и остаться кучкой мечтателей, делавших грязную работу. Еще с первой войны, когда телевидение работало на кокорцев, те ввели обычай собирать полтораста-двести женщин, лучше с грудными детьми, оснащать их лозунгами, разогревать до умоисступления и перекрывать такими "истеричными батальонами" дороги. Прием этот подл не столько военной опасностью, хотя могли поверх их голов с чердака или дерева выстрелить, сколько потерянным временем и моральным ущербом. Обычно группы из внутренних войск или минюста такую толпу слегка успокаивали и оттесняли на обочину, попутно выковыривая из нее заводил.

Имелись такие попытки и в начале второй компании, много более слабые ввиду ожесточения военных, но куда лучше организованные - с телевидением или портативной цифровой камерой, которая писала разгон с того же чердака. Когда войска ушили южнее, пикеты стали жестче, агрессивней. Особисты пока не могли раздавить систему - выловить основных бехаистских агитаторов и кликуш.

В очередную пробку, в самую ее голову, сразу за грузовиком с гуманитарной помощью и угодили оба наших бензовоза. С обеих сторон насыпи болото, не объедешь. Сзади нас почти сразу подпер батальон, но не специальный, а самый обычный, армейский, который не учили разгонять подобные митинги.

Между "крабом" и грузовиком, из которого только высыпали бойцы, собрался импровизированный военный совет. Ждать минюстовцев не хотели, разворачиваться и делать крюк было далеко, а разгонять митинг очередями или саперными лопатками - опасались, ведь в армии всегда не прав тот, кто первым потревожит начальство. Туллий, напитавшийся за последние дни духом поспешной утилизации, предложил облить толпу бензином и начать погромче рассуждать о вреде курения. Идея была соблазнительной, но на него посмотрели косо найдись в толпе курящая гражданка, либо обнаружься поблизости провокатор, все могло бы плохо кончиться. Комбат предложил разогнать митинг ремнями.

Потом влез со своей идеей и я.

– Это смешно, - отрубил комбат.

– Разница между комедией и трагедией - в страхе за жизнь героев. Сделаем так, что они испугаются - неповадно будет.

– Пойдет, - согласился капитан, наш сегодняшний попутчик, ведший трех "крабов", - Возьмем гуманитарку.

– Да, - передумал комбат, - Может сработать, перестанут высовываться.

– Только пусть солдаты, у кого есть, рукавицы оденут - с этими дамочками предохраняться надо, - подытожил я.

Через минуту мне пришлось - было очень неприятно чувствовать себя мишенью, но подобные действа требуют артистичности - протискиваться сквозь шеренгу, охранявшую голову колонны от митинга. Я дошел до середины десятиметровой "ничейной земли", чувствуя всю надежность строя наших штыков сзади и всю перспективу меткости кокорского снайпера спереди. На несколько секунд стал главным виновным во всех несчастьях человечества и услышал много плохого о своем будущем. Собрался, постарался обольстительно улыбнуться и, пытаясь перекричать толпу, начал.

– Вот эта банка с джемом - помощь от народа самой демократической страны в мире!!
– поднял ее повыше, а другой рукой указал на самую громкую, растрепанную, с самыми сумасшедшими глазами женщину в первых рядах, - И вот ты сейчас ее сожрешь!!

Из-за шеренги донеслась команда и сквозь нее хлынул батальон. Бойцы не били, не отталкивали женщин, они их хватали и пытались запихнуть в рот содержимое этих маленьких, со стакан размером, баночек. Непонимание в сочетании с самой крошечной долей опасения за свою жизнь рождает страх, темный панический ужас, готовый пробиться сквозь самый ухарский задор и охватить любого. Поднявшийся визг превзошел всякое вероятие и задние ряды толпы мы просто не успели схватить - хоть и в ботинках, они бегали очень быстро. Те, на ком проводили процедуру кормления, отбивались так, будто их потчевали цианистым калием. На мою долю досталось несколько плевков и прокушенный манжет гимнастерки, хорошо руку успел отдернуть.

– Внимание! Запасы помощи ограничены, не допускайте ее нецелевого использования!!
– пришлось кричать уже через пять минут и второй порции, а уж тем более добавки, хватило не всем.

– За свободу, за демократию!
– завел какой-то боец, пытаясь протолкнуть сквозь разжатые зубы витаминизированную массу, и остальные тут же подхватили, - За суверенитет, за чистоту веры...

Когда процедура начала переходить в опасное для жизни издевательство, я, почти одновременно с комбатом, дал отбой. Скоро колонна прошла мимо обочины, на которой женщины, корчась, пытались избавиться от содержимого своих желудков. Наблюдая это зрелище, я очень хорошо понял, - страх усмиряет только тогда, когда не ведет к озлоблению, к едкой жажде мести, а порождает недвижимость мыслей, опасение сделать хуже своими собственными действиями. Но милость оказывает лишь тот, кто демонстрирует весь ужас своего гнева. Где найти середину?