Аромат её духов и кожи такой сильный и так близко, разбил щиты вдребезги, опьянил и заставил сделать то, чего он так хотел и боялся. Поцеловать её по-настоящему. Неспешно, касаясь пальцами кожи. Шепча её имя. Губы у неё были такие нежные, что голова шла кругом. И она встрепенулась, подалась ему навстречу, вцепившись пальцами в плечи, удерживая его, и ответила на поцелуй. Ловила его дыхание и пила его...

И он уже не мог её отпустить, прижимая к себе и чувствуя, как это поцелуй проносится в душе горным селем, смывая за собой последние остатки рассудка...

Щиты упали.

Он чувствовал её. Её настоящую.

Она была огненным вихрем. А он — ветром, раздувающим огонь. Она — нагретым солнцем песком, а он — морским бризом. И они сливались в тёплый воздух цветущих полей. В игру солнечных бликов среди трепещущих листьев берез. В алую полосу заката. Огонь и ветер.

Лето. Она — само лето. Тепло в его руках.

Жар уходил. А её тепло не отпускало Рикарда. Он не мог оторваться и целовал её уже не потому, что ей нужно было дать немного силы, а потому что очень этого хотел.

Боги! Боги! Он, кажется, сходит с ума!

Это снова наваждение...

Воспоминания рванулись навстречу, разбуженные её ароматом, её теплом и этими ощущениями.

Он выходит из конюшни, где отец только что говорил с ним как мужчина с мужчиной.

— Ты должен быть снисходительнее к ней. Ты же понимаешь? Она девочка. Она младше. А ты уже мужчина. И она сирота.

— Отец! Я не понимаю!

— Ты должен присматривать за ней и не позволять ей играть в опасные игры. Нельзя давать ей огниво!

— Я и не давал!

— Ну кто-то же из вас поджег камыш возле пруда? Если не ты, значит она, — отец рассматривает седло на Барде. — А кто дал ей огниво? Рикард, нехорошо обманывать отца!

— Хорошо, отец, я понял. Этого больше не повторится...

— Почистишь за это Барда, когда я вернусь. Ты наказан.

Проще согласиться. Взять вину на себя. Ведь ему всё равно никогда не верят. В который раз он виноват в том, что она что-то натворила! Он зол. Он очень зол и, наверное, он отстегает сейчас сестру полотенцем. Этому демону в юбке давно пора задать хорошую трепку. Зачем она вообще появилась в его жизни?

А она стоит поодаль у летней беседки, увитой виноградом, вытянувшись, как струна, сложив руки, как и подобает хорошо воспитанной леди, и терпеливо ждет, пока отец поговорит с ним.

Он проходит мимо, не глядя на неё.

— Рикард! Подожди! — она идет за ним с выражением притворной покорности и раскаянья на лице.

— Отстань от меня! Я не говорю с тобой больше! Из-за тебя меня снова накажут!

— Так тебе и надо! Будешь держать обещания! — восклицает она. — Ты обещал научить меня бросать нож!

— За это меня тем более накажут! И ты сама не держишь обещаний! Ты обещала не играть с огнивом! Зачем ты вообще его взяла? — он шагает быстро, не оборачиваясь.

— Я и не играла. И не брала его. Камыш сам загорелся.

— Да у тебя в руках всё время всё горит! Я больше не буду тебя защищать! Ты ещё врёшь мне!

— Я не вру! – восклицает она яростно и топает ногой.

Она некоторое время идет за ним молча, стараясь приноровиться к его быстрому шагу.

— А ты знаешь, что на южном склоне в старом винном погребе потолок провалился? — произносит она, как будто невзначай. — И я слышала, как Адриан говорил конюху, что там чьи-то кости нашли...

— Кости? — Рикард замедляет шаг. — Человеческие?

— Ага, — произносит она довольная произведённым эффектом и добавляет торжественным полушепотом, - и череп!

Он останавливается. Оборачивается. Сестра смотрит на него невинно и кротко, и спрашивает:

— Пойдем, посмотрим?

И он понимает, что вот сейчас она снова втянет его в дурацкую историю, но... череп! Череп, пожалуй, стоит того.