Зинаида смеется, показывая два клыка на верхней десне да коренные в нижней – прочие зубы давно потеряны.

– Не обмирай, девкя, не про твоего анженера речь. Он-то, нябось, век холостым проходит.

Стоит подумать про Алексея, как щеки Таси заливаются румянцем. Уж и не помнит, когда в первый раз его увидала, а кажется, будто с детства знаком. Скромной повадкой, вежливой речью похож он на бывшего их школьного учителя Трофимова. Только тот был сивоусый пожилой мужчина лет сорока, а Воронцову всего-то двадцать шесть, хотя и выглядит постарше.

Как-то приснилось Тасе, что сосед ее наполовину человек, а нижней частью – конь, как видела на картинке в старом журнале «Нива». С тех пор подмечает его сходство с породистым жеребцом чалой масти. Или с наездником, будто из буденновской песни:

Помнит Таисия свое положение – поломойка, прачка, не девушка – баба с прицепом. Легкая фигурка ее раздалась после беременностей, живот и груди стали тяжелые, словно налитые молоком и плодородием. А инженер человек образованный, хоть и простой в обхождении, а видно, что гордый. Порода в нем не крестьянская и не рабочая, другая. От этого в душе надрыв и беспокойство.

Помнит всё это Тася, да разве же сердцу прикажешь? За время, что живут они по соседству, Алексей стал ей ближе всякого родного человека. Бывает, заслышит его кашель за стенкой, и тепло разливается под сердцем. Или глядит на его руки с длинными белыми пальцами – хочется ей стать на коленки и целовать эти руки. А засмотрится на губы, обветренные и сухие – хочется прижаться к ним своими губами, напоить влажным поцелуем.

Бывает, мнится Тасе, что она сидит в саду на скамеечке в больших атласных юбках, точно леди Гамильтон в трофейной ленте, которую по праздникам привозила к ним в деревню кинопередвижка. А Воронцов подходит к ней в костюме молодого адмирала, рукой проводит по темно-русым волосам, и ямочка у него на подбородке в точности как у того артиста.

Нельзя сказать, что влюблена Таисия всерьез, но зреет, готовится к новой любви после обиды на Игната. Только так ей надо полюбить, чтобы чувствовать ответ. Чтобы взял сокол ясный ее лицо в ладони, прошептал с нежностью:

– Любушка ты моя! Зачем же так долго не видал я моего счастья, когда было оно здесь рядом, об руку.

И шелестит она большой атласной юбкой, и глаза делает кверху, удивленно, как та заграничная артистка, и после поцелуя замирает трепетно, склонив к мужчине голову с длинными гладкими локонами, расчесанными на пробор.

Так мечтает Таисия. А между тем не оставляет разговора. Подсела к Зинаиде Прокофьевне, толкнула плечом.

– А полюбовник у Ниночки-то, он из наших, заводских? Или с лагеря? Или со стороны? Хоть знак подайте, тетя Зина. Ведь все равно дознаюсь.

– Табе что за печаль? Одни пересуды пустые.

Квашня набирает в рот воды, щедро опрыскивает рубаху, распятую на гладильном столе.

– Эх, мне б на двадцать годков помолодее, сидел бы у меня твой анжинер как муха на клею. Да что анжинер, самого бы директора Гакова присушила. Секрет я знаю верный, как мужика при себе закрепить.

Таисия несет макитру с вываренными простынями, опрокидывает в каменный желоб. Лицо и грудь обдает мыльным паром. Хочется еще говорить про инженера, расспрашивать напарницу.

– Какой такой секрет? Уж откройте мне, Зинаида Прокофьевна.

– Вот как соберешься рога-то своему крупному скоту наставить, так и открою. А без причины нечего языком молотить.

Тетя Зина сложила ровной стопкой отглаженное белье Бутко и Ниночки. Взялась за простыни. Плюнула на утюг. И вдруг изрекла, вздыхая:

– Зря ты, девкя, берегешь ее, пязду-то. Чай, не горшок, не разобьется. А грех – он ведь пока ноги вверх. А как опустил – Господь и простил.

Арсений Яковлевич Гаков, директор Комбината № 7, по прибытии в Москву, прямо с поезда, направился в министерство, к Авраамию Завенягину, руководителю строительных управлений Наркомата внутренних дел. Вызван вроде бы для согласования текущих вопросов. Но, чувствовал, есть другое, скрытая надобность или опасность.

Авраамий – имя патриархальное, русское. Отец генерала был машинистом паровоза, мамаша из крестьян. Видно, потому, достигнув положения, Завенягин не зачванился, сохранял в общении простоту. И в этот раз принял Гакова сердечно. В кабинете выслушал короткий доклад, подписал запросы снабженцев, а затем вдруг предложил проехаться по Москве. Гаков понял – есть разговор особый, не для министерских кабинетов.

На шустрой «Победе» отправились к Ленинским горам, где вырастало новое здание Московского университета. Снизу вверх Гаков смотрел на огромную, пронзающую небо пирамиду «города науки», сердце его переполняла гордость. Точно в детстве, когда мальчишкой впервые попал в Исаакиевский собор и обмер от увиденной красоты.