– Рубашка мокрая, – проворчал он, распахнув на мне телогрейку. – Снимай, сухую нужно надеть.

А я голая под рубашкой. Грудь такая, что не стыдно показать, да и видел он меня всю, раз оперировал, но стыд никуда не делся. Жаль, сил не осталось на полноценное «я сама», поэтому я вцепилась в ворот сорочки и выцедила сквозь зубы:

– В мокрой полежу. На мне высохнет.

– Не проняло, что ли? – проворчал Изга. – Тебя ещё раз на мороз вынести? Значит, так. Рекомендация номер раз. Никаких переохлаждений. Удаленная селезёнка была частью лимфатической системы. Иммунитет у тебя резко снижен, болеть сейчас нельзя. Раздевайся, Ирина.

– Ты смотреть будешь, – пробормотала я, усмехаясь, – а у меня соски от холода затвердели. Не выдержишь еще такой эротичной картины, набросишься.

Идиотская речь, максимально дебильная. Все медики раздражались до крика, когда их подозревали во влечении к пациентам противоположного пола. Дурость. Фантазии недотраханного организма, не бывает так. Мы для них – не люди. Неодушевленные предметы, вроде кувшина в натюрморте для художника. Они нас лечат, а не разглядывают. Но у меня от нервов крыша ехала. Я улыбалась, не выпуская из кулака ворот сорочки. Гомерического хохота на всю избу не вышло только потому, что живот болел. Кашель и смех мне тоже противопоказаны.

Изга промолчал. Я уже мысленно готовилась, что просто плюнет на меня и уйдёт. Мужчины так делают. Машут рукой: «Да и чёрт с тобой», а потом исчезают. Перестают бороться. Надоедает им. Я иногда пользовалась этим по работе и сейчас заметила, что съехала на любимые рельсы. Нет, зря. Нельзя так. Вот зачем я его довожу? Что со мной происходит? Только что всё осознала, прокрутила в голове, и снова бесы дёргали за язык.

– Извини…

– Это лён, – не стал слушать Изга. – Плотный материал, много воды впитал. Он не высохнет на твоём теле. Ты себя-то согреть не сможешь. Худая, слабая. Я понимаю, что ты стесняешься. Первый раз меня видишь, не знаешь, где находишься, что происходит. Подозреваешь меня чёрте в чём. Нет, я не маньяк и не псих, я действительно пытаюсь помочь. Мало объясняю, потому что не время ещё. Тебе после травмы и операции постельный режим нужен и полный покой. Давай договоримся. Всё, что касается твоего здоровья и бытовых моментов – моя забота. Окрепнешь, встанешь на ноги – будем думать, что дальше делать. Я сейчас даже снегоход не могу починить, потому что тебя боюсь одну оставить. Помоги мне, Ирина, пожалуйста. Довольно упрямства.

– Хорошо, – тихо ответила я и потянула сорочку вверх.

Сама раздеться не смогла, мокрая ткань застряла на плечах. Пока возилась с ней, так устала, что было уже поровну, в каком виде предстала перед шаманом. Он расправил на мне сухую сорочку и ушел к печке за тарелкой с кашей.

***

Ирина ела молча. Послушно и сосредоточенно вычерпывала кашу из тарелки и аккуратно снимала её с ложки губами, чтобы не испачкаться. Даже полулежа в кровати, прижимала локти к бокам и выглядела, как примерная папина дочка. Ошибся Изга, когда пенял ей на воспитание. Его-то как раз было через край. Оно проскальзывало в каждой мелочи и не давало больной Ирине наплевать на себя. Она стыдилась сходить в туалет, раздеться. Постоянно поправляла пряди волос, будто без расчески они могли лежать ровнее, и терла пальцами лицо. Вдруг грязь? Нельзя. Должна быть безупречной во всём. Как папа говорил.

Изга, разговаривая с духами, видел её отца, удушливым красным облаком нависшего над головой. Жёсткий мужчина, властный. У многих детей тесная связь с родителями, но редко вот такая. Строгий хозяин дворовой собаки или купленной в магазине куклы, а не отец.

– Чай, – напомнил шаман, подавая кружку и забирая тарелку. – Осторожно, горячий.

– Что за марка? Пахнет странно.

Изга улыбнулся в ответ. Правы были столпы восточной медицины, когда делили людей по конституции на ветер, желчь и слизь. «Воздушная девочка». Постоянно о запахах говорила. Лёгкая, тощая, нервная. Дефицит веса с рождения, аппетита нет. И папа всё время пытался накормить. Насильно. Кашей, чем же ещё? Вот и шарахалась Ирина от овсянки.

– Обычный чай, дешёвый. Я туда мяту добавил и замороженную бруснику.

– А сахар? Кислятина же. Или ты из тех, кто сахар в чай принципиально не кладёт, чтобы букет не испортить?

Очень строгий и злой папа. Вечно всем недовольный. Ирина не понимала, что копирует его. Это сложно осознать.

– Лучше мёд, чем сахар, но я не рискнул. Вдруг у тебя на него аллергия? Нам сейчас анафилактический шок совсем не в строчку.

– Я нормально ем мёд. Без проблем.

– Хорошо, – согласился шаман и забрал пустую кружку.

Сейчас Ирине станет тепло, нервное напряжение отпустит, и глаза закроются. Изга добавил мяту в чай ради этого, а бруснику вместо антибиотика. Лекарство тоже было, лежало в саквояже на всякий случай вместе с хирургическими инструментами. Но раз метка бледнела в избе, то здесь лучше обходиться народными средствами. Слишком далеко современная фармакология ушла от природы, сбивала тонкие настройки организма и мешала шаманским амулетам работать. Операция – другое дело. Внутреннее кровотечение брусникой не остановить. Там без вариантов. Но поддержать вмиг ослабший иммунитет можно и без радикальных методов.

Жаль, не все деревенские понимали эти нюансы. У якутов лица вытягивались от удивления, когда шаман вместо трав выписывал сильнодействующие антибиотики или отправлял в город на лечение. «А как же духи?» Изга в тот момент представлял миллионы духов, сотни миров с их сложнейшими связями и мысленно хватался за голову. Жизнь потратит, не объяснит. Поэтому отвечал проще: «Они помогут. В дороге».

Наша жизнь в наших руках. Духам плевать. Смерть – естественный итог, зачем её отодвигать? Шаман Изга соглашался с ними. Хирург Извольский не мог. Его учили по-другому. Они часто спорили и редко договаривались друг с другом. В итоге получались неправильный шаман и неправильный хирург.