— Да. Все на месте были. — Араб проходит за самую заднюю парту, занимает место у единственного стационарного компьютера в помещении и начинает что-то очень быстро на нём выстукивать.

— Можно на ты, — кивает мне Саматов, располагаясь лицом ко мне на стуле верхом.

— Без проблем, — киваю. — Как вас звать по именам?

— Никак. Сом и Араб, — без эмоций отвечает Саматов, глядя мне в глаза. — У нас все данные по личному составу засекречены. И вопрос не в тебе. Просто вдруг ты через три года сменишь гражданство? Имеешь право. И устроишься на работу в армейскую разведку в той стране? А та твоя новая страна будет нам совсем не друг?.. Дальше понятно.

— А мы — последний рубеж лейтенанта Оноды. — звучит с задней парты голос Араба.

— А кто это, лейтенант Онода? — спрашиваю, чтоб понимать контекст.

— Да японец один, воевал один на Филиппинах до тысяча девятьсот семьдесят третьего года, тридцать лет после окончания войны. А в аэропорту Токио, по приземлении, три раза с трапа крикнул «Да здравствует Император!». Снискав славу милитариста и оголтелой военщины, — смеётся Араб из-за спины. — Типа образец воинского долга…

— Араб, либо садись рядом, либо не мешай, — спокойно смотрит мимо меня назад Саматов.

— Всё-всё!.. — доносится из-за спины из-под рук, явно прижатых ко рту.

— Начнём сначала. Мы не сможем тебя всё время охранять, как президента, — ровно начинает объяснять Саматов. — Сейчас тебе повезло: ты уже взят под охрану, приказ есть. Но по тебе лично, внутри нашей службы, ещё не присвоен статус. Ну, ранг персоны, — поясняет он, видя, что я всё ещё не понимаю. — Это максимум день или два. Поэтому, лично я сейчас уделяю тебе время почти что по высшему приоритету. Но скоро «дырка» с отсутствием статуса будет устранена, и статус тебе всё-таки присвоят. И поверь, ранг, равный президентскому, ты не получишь.

— А что это — президентский статус?

— Это охрана двадцать четыре часа в сутки с сопровождением, проверкой маршрутов и так далее.

— А жена Бахтина?

— Базировалась стационарно, никуда не надо было ездить, — качает головой Саматов. — Обычный парный пост. И ещё там было строго ограничено время нашего участия. Плюс хорошо защищённое помещение с капитальными бронированными дверями. Двери, если помнишь, в двух экземплярах, поскольку шлюз. Тебе такое и не снилось, ты же не будешь жить в четырёх стенах?

— Нет конечно… А какие вообще бывают статусы? Пытаюсь понять, чего ждать и на что можно претендовать.

— От президентского до тревожной кнопки в кармане, — коротко поясняет Саматов. — Это когда ты её нажимаешь, в течение пяти минут прибывает группа быстрого реагирования, ГБР, и решает твои проблемы.

— Это две полярные точки? — спрашиваю. Саматов кивает в ответ. — А между ними какие промежуточные варианты?

— Варианты сопровождения.

— Сом, а ты сам как думаешь, какой статус мне присвоят?

— Это не ясно. Наши сейчас занимаются твоим «пленным». Статус во многом зависит от того, кто и чем тебе может угрожать. Кстати. Давай пробежимся по всей твоей подноготной, чтобы понять, что это может быть, пленный ведь может и ничего не знать. Если простой исполнитель, заряженный на разовую акцию. — Саматов снова глядит мне за спину и говорит через моё плечо, — Араб, хватит педалить. Иди сюда. Ты нам нужен.

— А почему Араб? — спрашиваю, пока тот перемещается к нам. — Вроде не похож? — Я не особо силён в местных этносах, но Араб кто угодно. Только не араб.

— Вот как раз потому, что рязанская харя, — непоследовательно отвечает Саматов.

За следующие десять минут, в диалоге, я им честно рассказываю о себе всё: об эмансипации. О том, что живу с Леной. Кто есть Лена. Что являюсь кандидатом в сборную страны по плаванию, от которой принял решение отказаться. Что должен быть призёром области по боксу. Что почти закончил лечить рак у пациентки и, кажется, знаю, как это нужно ставить на поток.

В этом месте Саматов и Араб быстро переглядываются.

— Каким образом ты делаешь опухоль видимой для иммунной системы? — спрашивает Араб. И за следующие три минуты я ему рассказываю по теме больше, чем, наверное, за месяц всему остальному миру вместе взятому.

— Не переживай и ничего не думай, — говорит в конце моих откровений Араб. — Мы сейчас тоже как будто твои врачи. Чтоб лечить болезнь, нам нужно понимать диагноз. И с хранением информации у нас всё в порядке.

— Кроме нас, никто об этом больше не узнает, — поясняет Саматов. — Подождём итогов от твоего «языка».