— Мы встречались вскоре после похорон моего батюшки, — медленно кивнула альвийка, изобразив снисходительную усмешку. По-немецки она говорила с певучим незнакомым акцентом. — Вы изволили выразить нашей семье соболезнования.

— Точно так, ваше высочество.

— Нет, нет, не награждайте меня титулом, на который я не имею права, — в голосе принцессы засеребрились едва слышимые ироничные нотки. — Мы всего лишь верные подданные императора России, его милостью сохранившие княжеский титул.

— Простите меня за мою бестактность, ваше сиятельство, — Андрей Иванович широко улыбнулся. — Я полагал, что ваш брат является суверенным государем по образцу касимовских царей.

— Право же, не стоит извиняться, господин барон, — дама изящнейшим жестом указала ему на резной стул, обтянутый шёлком. — Вы просили передать, что у вас ко мне есть некое дело. Прошу вас, присаживайтесь. Обсудим ваше дело… хотя я, честно сказать, теряюсь в догадках, каково оно может быть. Ведь я, — добавила она с улыбкой, — не обладаю никаким влиянием при дворе. Разве что у вас есть дело к моему брату?

— О, нет, ваше сиятельство, — Остерману ничего не оставалось, кроме как принять приглашение и осторожно, будто под ним был не стул, а горячая плита, усесться на краешек. Отчего-то в присутствии этой дамы он чувствовал себя неловко. — Прежде я обязан принести извинения за то, что оторвал вас от ваших собственных дел. Не откажите в милости, примите от меня скромную компенсацию за доставленное неудобство.

Ларчик, который он держал в руках, был прост и незатейлив. Такой можно купить на любом московском или петербургском рынке — деревянная шкатулочка, покрытая простонародным резным узором. Но ему нравились такие нехитрые поделки, в них удобно было подносить подарки, подобные тому, что он заготовил для альвийки. Ловкое, привычное движение — крышка откинулась, открывая плоскую бархатную подушечку, на которой лежали два странных продолговатых предмета, покрытых затейливой росписью.

Принцесса хорошо скрыла своё искреннее удивление. Только веки чуть дрогнули.

— Что это, господин барон? — спросила она.

— Это, ваше сиятельство, древние сосуды, которые иногда находят в земле таврические греки, — охотно пояснил Остерман, привстав и с поклоном подав шкатулку даме. — Сосудам этим более двух тысяч лет. В оных знатные эллинские женщины изволили хранить ароматные притирания. Греки, что втайне от магометан, запрещающих всяческие изображения людей, привозят иногда эти ископаемые древности, уверяют, что в иных сосудах сохраняется даже приятный запах.

Альвийка, не проявив, впрочем, никакого пиетета к старине, осторожно вынула обе вещицы и принялась разглядывать роспись. По белым бокам чёрной краской либо лаком были выписаны человеческие фигуры. На одном сосуде был изображён эллинский воин в доспехах и с копьём, а на другом — танцующая девушка.

— Какая искусная… наивность, — улыбнулась принцесса, аккуратно укладывая древние сосуды обратно в ларец. — У нас так или наподобие рисуют дети.

— Верно подмечено, ваше сиятельство, — согласился хитрый царедворец. — Ибо как иначе можно назвать древние государства, если не детством человечества?

— Но я не могу это принять, — с сожалением продолжила дама, скромно отводя взгляд глаз, таких же изумрудных, как её платье. — Насколько я знаю, древности подобной сохранности немало стоят, и это, должно быть, очень дорогие вещи.

— О, ваше сиятельство, не беспокойтесь. Это в Европе, через трёх перекупщиков, сии сосуды стоили бы немало денег. Мне же они обошлись в сумму столь скромную, что её не стоит даже упоминать. Истинная же их ценность заключается не в количестве уплаченного серебра, а в самой древности. Ведь давно уже нет ни Эллады, ни её городов-колоний, давным-давно умерли прежние владелицы этих прелестных вещиц, а мы с вами имеем удовольствие любоваться оными. Прошу, ваше сиятельство, окажите милость принять мой дар, сделанный от чистого сердца.

Взгляд альвийки сделался чуточку веселее: она словно хотела сказать: «Царедворец с чистым сердцем — это что-то новенькое». Но вслух произнесла совсем другое.

— Вы меня убедили, — сказала она. — Хотя есть в этой комнате вещи, куда более древние — к примеру, мой венец. Матушка носила его ещё на заре Первой эпохи. Но вы правы. Когда живая память угасает вместе с её носителями, вместилищем памяти становятся записи и вещи. Я принимаю ваш дар так же искренне, как искренне вы его преподносите. Но при дворе батюшки я усвоила несколько незыблемых истин. Если кто-то делает мне ценный дар от чистого сердца, то этому кому-то что-то от меня нужно.

«Для того, чтобы это понять, не нужно быть оракулом, — Остерман нисколько не удивился проницательности альвийки. — Но высказать вслух? Странные манеры были при дворе альвийского императора, её отца».

— Ваше сиятельство весьма проницательны, — произнёс он, сделавшись серьёзным. — Раз уж вам по душе открытые разговоры, буду говорить открыто. У меня дело к вашей почтенной матушке, которую я, зная о её сугубой занятости, не решился побеспокоить лично.

— Вы поступили мудро, — альвийка, продолжая тонко улыбаться, слегка кивнула в знак одобрения. — Матушка действительно сейчас очень занята. Но если вы изложите дело мне, я передам ей вашу просьбу… Говорят, вам нездоровится?