Начало штурма турки банально прозевали: никто из них не мог представить, что можно тёмной ночью спуститься в ров и взобраться на двадцатисаженный вал, используя в качестве инструмента рогаточные копья, штыки и всё ту же чью-то мать. Когда османы спохватились и пошли сбрасывать неприятеля обратно в ров, этого самого неприятеля на валу оказалось слишком много. Закипел рукопашный бой. Атакующие ухитрились даже пяток пушек на вал втащить и начать обстрел неприятеля. Из крепости и одной из башен открыли ответный огонь, быстро утихший, когда до турецких топчи [63] добрались альвы Геллана. Пётр Алексеевич по здравому размышлению отказался повторить азовскую операцию, справедливо считая, что здесь турки будут настороже, и есть риск лишиться отменных диверсантов. Куда больше шансов на успех у подразделений Геллана было в горячке боя… Словом, Ор-Капу сдалась не более, чем через полчаса после начала боевой фазы штурма. Янычар, открывших огонь, вырезали подчистую. Пощаду дали тем, кто сдавался без боя.

Дорога в степной Крым была свободна.

…На какой-то неуловимый миг она даже обрадовалась, что не растеряла умений лесного воина.

Всего одно неосторожное движение, выдавшее намерения — и вколоченный до уровня инстинкта выживания навык швырнул её ничком на траву. Инстинкт матери сработал одновременно: Раннэиль, уже в падении, сбила с ног мальчишек и с силой прижала к себе. Петруша, было, дёрнулся, и только затем притих, зато меньшенький застыл неподвижно, как настоящий маленький альв.

Там, где только что стоял Петруша, в тонкий стволик деревца воткнулся нож.

Лиассэ словно растворилась в воздухе. Только что была рядышком, болтая с ними и не забывая оглядывать окрестности, и нет её. Значит, подруга начала действовать.

— Мама, ты чего? — испуганно зашептал старший.

— Тише, сыночек, тише…

Два вскрика, глухой удар — словно мешок с чем-то тяжёлым с силой бросили на землю. Короткая возня, шорох потревоженных веточек. И, наконец, злой голос Лиа из-за кустов:

— Ловкий, зараза… Старею, что ли? Давно мне уже шкурку не портили.

Раннэиль поняла: если подруга заговорила, значит, опасность миновала. Можно подниматься. Итак, кто это решил побеспокоить гуляющую в Летнем саду императрицу?

Двое, в бессознательном состоянии и аккуратно связанные подругой-телохранительницей собственными поясами. Лицами в траву.

— Увела бы ты мальчишек, — Лиа, зажимая ладонью распоротое предплечье, сердито пнула одно из бесчувственных тел. — А я бы тут порасспросила этих красавцев.

— Не надо, Лиа. Это политика, а политика — моё дело… к сожалению, — хмуро проговорила Раннэиль, не отпуская детей от себя и готовая в любой момент загородить их. — Пойдём, перевяжу тебя.

— Не вытеку. Лучше охрану позови. Я им головы отрывать буду, долго и со вкусом — за то, что проворонили убийц…

…Подозревая, что Пётр Алексеевич в гневе может натворить много чего нехорошего, в частности, привести пойманных в полную непригодность для следствия, Раннэиль постаралась вытрясти их до возвращения супруга из Кронштадта. Пока Лиа живописала в зелень бледным гвардейцам, что с ними сделает государь, когда обо всём прознает, пока няньки успокаивали напуганных мальчишек, её величество провела первый допрос. Без применения силы не обошлось: орешки попались крепкие, колоться по-хорошему не желали. Уже по их показаниям в городе задержали ещё двоих… Словом, мужа она встречала понятно в каком настроении. И не только потому, что пришлось припомнить армейский опыт допроса пленных. Вынутые из задержанных сведения, если им дать ход, приведут к грандиозному скандалу и разрыву многих внешнеполитических связей России. Кто знает, не это ли было истинной целью покушения, даже неудачного?

Ему , разумеется, сообщили, послав курьера на яхте в Кронштадт. Примчался в Летний дворец, бросив все дела — неслыханно. Схватил её в охапку и долго не отпускал, словно не веря, что всё обошлось. И тут Раннэиль, не выдержав, впервые за очень долгое время расплакалась.

— Дети… — всхлипывала она, уткнувшись в плечо мужа. — Добро бы в меня метили — на детей ведь покушались… За что? Их — за что?

— Иной раз и жизнь бывает хуже смерти, — глухо ответил Пётр Алексеевич, никак не пояснив свои слова.

Лиассэ за ту историю удостоилась звания статс-дамы и графского титула. Несколько проштрафившихся преображенцев были переведены на службу в Тобольск и благодарили бога за несусветную мягкость наказания. Государь впервые задумался о том, чтобы перевести некоторое количество альвов в гвардию. А также о том, чтобы впредь лучше выбирать, с кем дружить; ведь если заказчики покушения сидели в Лондоне, исполнителями оказались местные отморозки, то посредничали меж ними голландцы. Конечно, официально Нидерланды не имели никакого отношения к этим негодяям, но одного из них Пётр Алексеевич знал далеко не первый год, по корабельным делам. Бывало, и пивко вместе пили…

Такого удара его давняя приязнь к Голландии не выдержала.

Возможно, татары и предвидели удар двумя колоннами, через Перекоп и через Арабат. Утверждать это наверняка после никто не брался. Во всяком случае, татарская конница в районе Карасубазара встретила колонну Леонтьева и казаков Ефремова во всеоружии. Но то, как помянутым военачальникам удалось одним ударом обратить противника в бегство, заставляло подозревать либо нерадение, либо неосведомлённость оного. Шанс того, что их там попросту не ждали, был достаточно велик. Призом русских войск оказался не просто торговый город, но и почти все склады ханского войска, с амуницией, боеприпасами и провиантом.