Она не последовала за мной, когда я прошел через фойе и поднялся по лестнице.

— Мама? Ужин готов.

Ответа не последовало. Я зашёл на лестничную площадку и подошел к спальне матери. Дверь была приоткрыта. В последний раз, когда это случилось, я нашел ее плачущей на кровати, но внутри было тихо.

Я толкнул дверь, сглотнув. Было слишком тихо. Из открытой ванной комнаты лился свет.

Внизу я услышал голос отца. Он вернулся домой с работы. Наверное, он был зол за то, что я не сижу за обеденным столом. Мне следовало спуститься вниз и извиниться, но ноги сами понесли меня к источнику света.

Наши ванные комнаты были отделаны белым Каррарским мрамором, но, по какой-то причине, розовое свечение отражалось в комнате.

Я шагнул в дверной проем и замер. Пол был весь в крови. Я видел кровь достаточно часто, чтобы узнать его запах. Что-то похожее на медь и сладость, но сейчас запах был более слаще, когда смешался с духами матери.

Мои глаза проследили за рекой крови, затем за высохшим водопадом красного цвета, окрашивающим белую ванну до безвольной руки. Белая плоть раздвинулась, уступая место темно-красной внизу.

Рука принадлежала матери. Это должна быть она, даже если выглядела чужой. Застывшие и похожие на маску, ее глаза были тускло-карими. Они смотрели на меня печально и одиноко.

Я подошел на несколько шагов ближе.

— Мама? — еще один шаг. — Мам?

Она никак не отреагировала. Она была мертва. Мертва.

Мой взгляд остановился на ноже, лежащем на полу. Это был один из ножей Маттео, черный Карамбит. У нее не было собственного оружия.

Она порезала себя. Это была ее кровь. Я посмотрел на свои ноги. Мои носки были пропитаны красной жидкостью.

Я отшатнулся и поскользнулся, падая назад и крича. Моя задница сильно ударилась об пол, и моя одежда впитала ее кровь, прилипнув к коже.

Я вскочил на ноги и выбежал из комнаты, широко открыв рот, с пульсирующей болью в голове и слезящимися глазами. Я столкнулся с кем-то.

Подняв глаза, я увидел разъяренное лицо отца, смотревшего на меня сверху вниз. Он ударил меня по лицу.

— Перестань кричать!

Мои губы захлопнулись. Я кричал? Я моргнул, глядя на отца, но он был расплывчатым. Он схватил меня за ворот и встряхнул.

— Ты что, плачешь?

Я не был уверен. Я знал, что плакать запрещено. Я никогда не плакал, даже когда отец причинял мне боль. Он ударил меня еще сильнее.

— Говори.

— Мама умерла. — прохрипел я.

Отец нахмурился, глядя на кровь на моей одежде. Он прошел мимо меня в спальню.

— Пошли. — приказал он.

Я заметил двух его телохранителей в коридоре вместе с нами. Они смотрели на меня с выражением, которого я не понимал.

Я даже не пошевелился.

— Лука, пошли. — прошипел отец.

— Пожалуйста. — сказал я. Еще одна запретная вещь: мольба. — Я больше не хочу ее видеть.

Лицо отца исказилось от ярости, и я собрался с духом. Он набросился на меня и схватил за руку.

— Больше никогда. Ты больше никогда не произнесешь это слово. И никаких слез, ни одной отвратительной слезы, или я выжгу тебе левый глаз. Ты все еще можешь стать челном мафии с одним глазом.

Я быстро кивнул и вытер глаза тыльной стороной ладони. Я не сопротивлялся, когда отец затащил меня обратно в ванную, и больше не плакал, только смотрел на тело в ванне. Только тело. Постепенно рев в моей груди утих. Это всего лишь тело.

— Жалкая. — пробормотал отец. — Жалкая шлюха.

Мои брови сошлись на переносице. Женщины, с которыми отец встречался, когда его не было дома, были шлюхами, а мать — нет. Шлюхи заботились об отце, чтобы он не причинял боль маме. Вот, как она мне это объясняла. Но в итоге это не сработало.

— Первый! — взревел отец.

Один из телохранителей вошёл. Его имя не было «Первым», потому что отец не потрудился узнать имена солдат и дал им вместо этого название цифр.

Первый стоял у меня за спиной, когда отец с жестокой улыбкой пристальнее посмотрел на мать, он сжал мое плечо.

Я посмотрел на него, удивляясь, зачем он это делает, что это значит, но его взгляд был сосредоточен на отце, а не на мне.

— Пусть кто-нибудь уберет этот беспорядок и свяжется с Бардони. Ему нужно найти мне новую жену.