— А где здесь магазин? — спросил Уилл.

— Вон там, — сурово ответила офицер по связям с общественностью и ткнула пальцем в темневший неподалеку силуэт невысокого здания. — Смерть наступила в результате обширного внутреннего кровотечения и ножевого ранения в область сердца. — Взгляд ее вдруг на секунду утратил официальность, и она, понизив голос, сообщила: — Его шинковали как капусту.

— Какова версия полиции относительно этого убийства?

— Классическая криминальная разборка. «Санитарное убийство»: одни бандиты кончают других. Впрочем, — тут же спохватилась она, — Управление полиции Нью-Йорка приложит все силы к скорейшему раскрытию преступления и к тому, чтобы все виновные предстали перед судом.

Что-то подсказывало Уиллу, что этой красивой фразой офицер по связям с общественностью заканчивает все свои официальные беседы с журналистами. Наверняка у этой девушки есть в арсенале и кое-что еще. На все случаи жизни. И их автор не она, а какой-нибудь полицейский спичрайтер. Может быть, тот самый, что придумал девиз американской полиции: «Служить и защищать!» Это надо же… «Чтобы все виновные предстали перед судом!» Звучит!

— У вас еще будут вопросы?

— Если позволите. Прошу прощения, что невольно подслушал ваш прежний разговор. Вы что-то говорили о бордельной сети…

— Не для печати?

Уилл торопливо кивнул. Формулировка «не для печати» в данном случае означала, что Уилл имел право использовать в своей заметке все, что мог сейчас услышать, но без ссылки на источник.

— Ну так вот. Макрей был известным всей округе сутенером. В нашей базе он числится как минимум пару десятков лет. Держал заведение на Атлантик-авеню. Этакий старый добрый, я бы даже сказала, консервативный бордель. Койки, девочки, бухгалтерия — все под одной крышей.

— Понятно. А как быть с тем, что его убили прямо на улице? Не кажется ли вам, что это несколько странно? Неужели убийцам было так трудно расправиться с ним в каком-нибудь более укромном месте и спрятать труп?

— Это обычное бандитское убийство. И труп, брошенный на виду у всех, соответствует типичному почерку таких преступлений. Когда средь бела дня джип нагоняет на светофоре другую машину и открывает по ее стеклам ураганный автоматный огонь, никто ничему не удивляется. Убийство Макрея — это урок не столько самому Макрею, сколько другим, таким же как он. Тем самым убийцы хотят сказать: «Посмотри, что мы сделали с ним. То же самое мы можем сделать и с тобой».

Уилл перенес все, что услышал, в свою записную книжку, искренне поблагодарил собеседницу и, отойдя в сторонку, набрал номер ответственного секретаря отдела городских новостей. Впрочем, надиктовать заметку ему не дали, сказав, что он вполне успеет доехать до редакции и написать ее лично. Когда Уилл спросил, на что он может рассчитывать, ему пообещали сто строк. Он не удивился, поскольку отлично представлял себе требования «Таймс» и понимал, что последнее в жизни Макрея приключение никак не тянуло на первую полосу.

При этом никто — ни ответственный секретарь редакции, ни офицер по связям с общественностью из полиции, ни встреченные им здесь коллеги-репортеры — не знал, что в карьере Уилла это было первое убийство. В «Берген рекорд» тоже была своя криминальная колонка, но Уилла к ней не подпускали на пушечный выстрел.

Уиллу казалось, что он заметил одну весьма любопытную деталь в связи с убийством Макрея. Но он не дал себе труда поразмышлять над этим. В конце концов, он приехал сюда последним. И надо быть самовлюбленным болваном, чтобы всерьез полагать, что эта подробность не была замечена никем, кроме него.

Суббота, 00:30, Манхэттен

Уилл кликнул «Отправить», закрыл почтовую программу, откинулся на спинку кресла и потянулся. Ему ужасно хотелось спать, и одновременно он никак не мог справиться с возбуждением. Он медленно огляделся по сторонам. Корреспондентский зал был почти пуст. Лишь в дальнем углу вовсю трудились над выпуском «свежие головы» из ночной смены, внося последнюю правку в номер, который уже через несколько часов будут листать за завтраком две трети жителей Манхэттена.

Уилл решил размяться и пружинистой походкой отправился в путешествие по узким проходам. Голова у него гудела, но на душе было легко. Как бывает всегда в первые минуты после написания заметки. Время от времени он украдкой бросал взгляды в сторону ночной смены. Все сидели молча, уткнувшись носом в мониторы. Слышалось только ритмичное постукивание компьютерных клавиш да мерцал экран телевизора, настроенного, как всегда, на Си-эн-эн, но с выключенным звуком.

Корреспондентский зал выглядел так, как и должен был выглядеть: пчелиные соты с множеством ячеек, отделенных одна от другой невысокими перегородками и рассчитанных на четыре рабочих места каждая. Из окна, напротив которого располагалась его ячейка, открывался унылый вид на кирпичную стену соседнего здания — задний фасад одного из театральных заведений Бродвея, украшенный выцветшей афишей древнего как мир мюзикла.

Ближайшим к Уиллу соседом по ячейке был Терри Уолтон. Бывший шеф-редактор корпункта «Нью-Йорк таймс» в Дели, между прочим. Каким образом он вновь оказался в Нью-Йорке, Уилл не знал. Эту историю покрывала завеса тайны. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что это было наказание за некую провинность. Но вот за какую именно? На столе Уолтона неизменно царил поистине бухгалтерский порядок — два маленьких бюстика на девственно-чистой полированной поверхности, и больше ничего.

Уилл давно обратил внимание на то, что все бумаги Уолтона были исписаны настолько мелким и убористым почерком, что с расстояния всего в метр уже походили на настоящие шпионские шифровки. Разобрать написанное было решительно невозможно. Уилл подозревал, что со стороны Уолтона это была намеренная предосторожность. Он позаботился о том, чтобы никто, кроме него, не имел доступа к его бумагам. Что ж, интересно, было в них такого ценного? Репортер отдела городских новостей — а Уолтон теперь был именно им — по определению не мог иметь ничего общего с темами, которые необходимо скрывать от кого бы то ни было, а тем более от своих ближайших коллег.